Тупо посмотрел на почти стершуюся надпись «Ю. Марков». Вспомнил рыжего Зубова, его непонятное поведение, понуренную голову, неуверенную походку, как будто не сам он шел, а кто-то внутри, в голове сидел и управлял им, как трактором. Вспомнил «Целиковскую» – живую, улыбчивую, и сморгнул, прогоняя видение обломка челюсти с такими узнаваемыми кривыми, маленькими зубами.
Вот сейчас надо решить, что он будет делать – пойдет впрягаться за какое-то дело, не свое, сомнительное, или же отвернется, сплюнет и вернется в свою колею. У него, между прочим, своя жизнь, работа…
Колька понял, что снова растет внутри новое взрослое чувство – трусость. Конечно, они правы, конечно, надо своими делами заниматься, он просто и четверти не повидал из того, что повидали они. Много раз они жертвовали своими интересами. Если что, им не отвертеться, это правда. Они всегда шли у него на поводу, а теперь все надо решать одному.
Он зашнуровал ботинок, разогнулся – и только тогда услышал за спиной топот ног и с надеждой обернулся…
Его нагонял Санька. Поравнялся, отдышался, деловито спросил:
– Ну че, пойдем?
– Куда?
– Как куда? – удивился Приходько. – Надо же выяснить, че да как.
Ну развернулись и пошли. Вместе. По пути Санька объяснял, что давно подсматривал, как эта Лебедева пробирается к флигелю, который снимает у стариков Луганских, рассказывал, какие к ней приезжают «жирные кнуры», и все на «Победах», и про то, как он пару раз, помирая от любопытства, подбирался к окну и смотрел, как взрослые люди «телепаются» как лунатики.
– Как-как? – переспросил Колька.
– Ну так как-то, – Санька показал какую-то тетку, которая идет, не держа голову совсем, руки-ноги болтаются как ватные, – и «гляделки», как две дырки в голове, ничего не видят.
– Ну да, верно, – машинально подтвердил Колька.
– Мутная баба, – со знанием дела заявил Санька, – подведет стариков под монастырь, помяни мое слово. А люди они – просто золотые, особенно бабуля. Такая ласковая, слова злого не скажет, а если ей про кого начнешь толковать, то чуть уши не зажимает: что ты, что ты, все добрые! Если все такие ватные будут, что ж со страной случится?
Колька, не сдержавшись, крепко обнял этого психа, которому вроде бы все до лампочки, – кроме всего белого света и того, что в нем творится…
Ближе к вечеру того же дня в фанерку, которая заменяла дверь в кабинет заведующего ДПР, постучалась товарищ Чох. Терпеливо подождав и дождавшись, наконец, начальственного «Да?», она вошла.
– Виктор Робертович, там, на проходной, какой-то мальчонка. Говорит к вам.
– Так-таки ко мне? – уточнил заведующий, но тотчас успокоил: – Ко мне так ко мне. Пойдемте.
В обозначенном месте действительно топтался молодой человек лет четырнадцати-пятнадцати. Начал высоким фальцетом, окончил баском:
– Я к вам.
– Ко мне? – повторил Эйхе, разглядывая его.
Белобрысый, физиономия чумазая, насупленная, одежда довольно приличная, но не особо чистая, в руках узелок. Подождав минуты три, мальчишка повторил уже с нотой раздражения:
– Да к вам же, к вам. У вас тут воров принимают?
– Воров принимаем, да, – после паузы подтвердил заведующий. – А ты вор?
– Ну наконец-то, – проворчал гость, – вор, вор, не сомневайтесь.
– И что же ты воруешь?
– Не что, а кого. Голубей и кур. Если надо, могу и гуся. Могу и квартирки.
– Нет, не надо, – подумав, отказался заведующий. – Звать как?
– Санька.
– А фамилия?
– При… Привалов.
– Ну, пойдем…
Саньке не приходилось еще тут бывать, он и в «Родине» не бывал, поскольку к искусству был равнодушен. Прошли внутрь бывшего кинотеатра, зашли в какой-то закуток, закрытый фанеркой, – это оказался кабинет руководства. Заведующий еще раз спросил, как полностью зовут, год рождения, чем занимался.
Санька, напустив на себя суровость, поведал про свои «подвиги»:
– Квартирки бомбил, промышлял по рынкам… всякое.
– И что ж, ни разу не попадался?
– Не, я ловкий. Только эта, – парень изобразил тревогу, – вы же меня не сдадите? Не надо, я ж к вам как к людям. Я полезный, что говорят – то и делаю.
– Редкое качество, – то ли в шутку, то ли всерьез заметил заведующий. – А родители? Погибли?
– Чего ж погибли, живехоньки.
– Почему же не к ним отправился?
Санька изобразил горечь и обиду:
– А зачем я им? Они шишки на ровном месте, уважаемые люди, к чему им сын-вор.
– Я должен связаться с ними, – сказал заведующий.
– Зачем?
– Они приедут, заберут тебя…
– Это не надо. Я не поеду.
– Не поедешь?
– Нет. И не скажу, кто они.
– Вот видишь, а только что твердил: делаю, что говорят, – напомнил Эйхе. – Ну да ладно, у тебя будет время подумать. Пока отправляйся в душевую… да, как ты себя чувствуешь?
– Да это… пожрать бы, а так все хорошо.
– Давай все-таки по порядку. Сначала душ, потом врач, потом за стол, – и заведующий, пошарив в столе, достал сверток: – на́ вот, держи.
В бумагу был завернут кусок хлеба с маслом. Добрая тетка со смешной фамилией, ворча что-то насчет того, что надо покормить сперва, а потом дурью маяться, провела его в другой корпус, где на первом этаже какой-то человек читал газету.
