– Я понимаю вас, – мягко произнес капитан, – но, к сожалению, нам необходимо задать вам несколько вопросов прямо сейчас. Время…
– Время, – повторил профессор и снова потянул руки к лицу, – времени нет… какая теперь разница?
Легко ступая, вошел следователь, вполголоса поздоровался, приглашающе кивнул Волину. Тот вышел к нему, и они прошли на кухню.
– Докладывайте, Виктор Михайлович.
– В час тридцать профессор пришел домой пообедать – с лекций у вечерников. Обнаружил труп супруги, Зубовой Валерии Борисовны, и своего сына от первого брака, Зубова Василия, в невменяемом состоянии. На полу лежала кабинетная лампа на бронзовой основе, характер повреждений черепа потерпевшей дает основания полагать, что неоднократные удары были нанесены именно этой лампой…
– Сам Зубов где?
– В кабинете.
– Я имею в виду Василия.
– Отвезли в Русаковскую больницу.
– Почему туда, в детскую больницу?
– Это ребенок. Ему одиннадцать.
Прокурорский, крякнув, пробормотал:
– Однако… Ничего себе дитя. На учете стоял?
– Стоял. Регулярно сбегал из дома, был направлен из приемника-распределителя для воссоединения с отцом.
– Воссоединился… Как же он попал в квартиру, где никого не было?
– Просто вошел.
– Ключи откуда?
– Ключи тут все оставляют у дежурного.
– Как у них тут все благостно… – Прокурорский огляделся и добавил: – А ведь обстановочка богатая. Пострадавшая – это что же, мать?
– Мачеха.
– Понятно. Закончили с осмотром?
– Нет. Разрешите продолжать?
Следователь разрешил, а сам принялся опрашивать Зубова.
Волин вернулся к осмотру, который уже окончил. Все уже записано, запротоколировано, но стоит еще раз пройтись – может, что-то с первого раза, впопыхах, упущено. Даже если сто раз все понятно – на сто первый осмотр обязательно выяснится, что понятно далеко не все.
Хотя что тут может быть понятно? С чего пацан одиннадцатилетний, Васютка, как, по-деревенски причитая, называл его отец-профессор, озверел до того, что размозжил голову мачехе? Что могла она ему сделать такого страшного?
Уже было известно, что мальчишка бродяжничал, подворовывал, но не убивал же. Профессор просил особо записать: с детства Васютка даже глазунью просил себе не делать, чтобы глазки не выкалывать, такой был добрый. Даже если оставить эту необъяснимую озверелость… Волин вспомнил, как эксперт, все зафиксировав, попробовала поднять лампу и удивилась – тяжелая. Массивная лампа, подставка – гранит. А ведь надо размахнуться, ударить, и не раз. Не каждый взрослый способен с одного удара тяжелым предметом нанести такие удары. Как это удалось мальчишке, и не сказать что очень сильному, он был щуплый и ручки тонкие?
И самое странное (и страшное): когда его уже паковали для отправки, он вдруг перестал выть и самым спокойным, вежливым образом попросил у всех прощения за беспокойство и сам протянул руки под смирительную рубаху.
Волин, запретив себе строить версии на песке, просто еще раз исследовал помещение – и тут, что и требовалось доказать, взгляд его упал на предмет, который все время был на виду, а заметил его капитан только сейчас. И больше никто не заметил.
Красивый, хотя и хорошо побитый жизнью, плюшевый медведь. Плотненький, бурый, с бархатистой шубкой и симпатичной, но «всамделишной» медвежьей мордочкой. Точь-в-точь такой, какого капитан Волин видел на фото юного Луганского, брат-близнец мишки, похищенного с дачи генерала наряду с подарком арестованного маршала Худякова.
«Сереженькин мишутка. Не факт, – напомнил себе Виктор Михайлович, – да, не факт. Но версия».
И все-таки, завершив мероприятия, при первой же возможности он позвонил по надоевшему уже номеру:
– Николай Николаевич, здравия желаю. Благодарствуйте, в меру плохо. Тут у нас очередное ЧП с малолетками. Да. Вот что я вас попрошу сделать прямо сейчас…
Мастер Ваня Белов закончил вводный инструктаж, самолично проверил, чтобы у всех уши были спрятаны под берет и рукава застегнуты. Пришло время практических занятий, а для Кольки самая горячая пора. Все требования по точности обработки и безошибочному чтению чертежей – это будет потом, а сейчас надо зорко следить, чтобы число пальцев в начале урока равнялось этому же числу в конце.
И не только пальцев. Белов давал задание выточить тридцатимиллиметровый валс допуском по семимиллиметровому квалитету точности, предварительно тщательно выставить резец по уровню и закрепить в трехкулачковом самоцентрирующемся патроне…
Три десятка лопоухих хмурились, изображая полное понимание, по команде приступали к работе, и все вроде бы копошились вполне старательно, помогая друг другу. Колька прошелся по рядам, поправил одного, другого, но в целом остался доволен. Запустили механизмы, поднялся ровный гул, мощный, красивый, который каждый раз действовал на Кольку как крепкий чай – бодряще-радостно.
И вдруг – бах! Деталь, как снаряд из пушки, вылетела из патрона, врезалась в стену, в двух ладонях от двери, в которую некоторое время уже робко, но настойчиво стучали. По свежей оштукатуренной стене прошла глубокая трещина, а деталь, помедлив, лязгнула об пол.
