– Юра, это к тебе, – сказала она, чуть подталкивая к нему Саньку, – новенький.
– Хорошо, спасибо, – отозвался мужчина, поднимаясь.
Приходько с интересом рассматривал знакомую по рассказам личность. На первый взгляд, обычный мужичок лет двадцати пяти, волосы темные и как будто сырые, глаза светлые, сам худой, а лицо пухлое, бледное, чистое, как у девчат. Левой руки нет по плечо, пустой рукав убран в карман.
Санька прошел за Юрием к запертой комнате, к двери которой была прикноплена бумажка с надписью: «Белье». Божко, ловко орудуя одной рукой, отпер замок, быстро отыскал нужные тряпки правильных размеров, передал Саньке. Все было наичистейшее, отглаженное и даже подкрахмаленное. Саньке стало неловко, он начал бормотать, что сам простирнет, но Божко только рассмеялся:
– Положено – получи и распишись, понял? – при этом он так близко подошел к нему, что Санька невольно отшатнулся и подумал: «Странный какой-то, куда страннее, чем даже заведующий».
«Дурдом у них тут, это как пить дать», – вздохнул Санька и, зайдя в душевую, закрыл дверь. Помылся, переоделся, пригладил волосы и вышел.
– Теперь к врачу, – проскрипел Божко и повел Саньку вдоль по коридору в этом же корпусе. Корпус был пустой, новенький и оштукатурен недавно, наверняка Яшкой. Он пусть и хлыщ, и пустой человек, но что есть, то есть, умеет. Они прошли в конец коридора, и Божко постучался в дверь, на которой была табличка: «Лебедева Г. И., врач».
Вот она сама открыла. Вроде не раз ее Санька наблюдал, пусть и издалека, а все равно поджилки затряслись. А может, еще и потому, что медиков он вообще боялся и недолюбливал.
Что-то у них с этим Божко было общее – такие благостные, вежливые, воспитанные… а что в них не так? «А все равно сволочи», – решил Санька и, нацепив улыбочку, поздоровался, изображая пай-мальчика.
– Это ты у нас такой сознательный? – проворковала медичка. – Очень хорошо. А вы свободны.
Увидев, что Божко хочет что-то сказать, она повторила, уже с некоторой строгостью:
– Свободны. Все потом.
В кабинете было чисто, пахло не лекарствами, спиртом, йодом, а какими-то травками и еще чем-то, воском, что ли. Стены аккуратно выбелены, но снизу Яшка прошелся почему-то не как везде, густо-зеленой краской, а какой-то небесноголубой. На стенах несколько картинок с какими-то правилами здоровой жизни. Деревянный пол выскоблен до блеска. На столе лоток и инструменты под марлей. В шкафу ряды стеклянных бутылочек с настойками, порошками и таблетками, все подписано от руки. Окна занавешены целиком, а не как обычно, наполовину, и полотно плотное. В углу ведро с водой и тряпкой – видимо, докторша сама убирается.
– Присаживайся, Саша, – пригласила Лебедева, указывая на табуретку.
Быстро, не особо стараясь, изобразила осмотр, то есть посмотрела руки, уши, язык, пошуршала в волосах, послушала через трубочку, чем Санька дышит. Потом уселась за стол и принялась расспрашивать его о том о сем, орудуя пером. Санька, стараясь говорить четко и кратко, гнул ту линию, которую они с Колькой сочли самой удачной: вор, не попадался, родители есть и очень даже шишки. У Саньки на нервах чутье обострилось, он вдруг понял, что тетка говорит все размереннее, напевнее, делая внезапные остановки. От этого голова начинала идти кругом, а во рту становилось противно.
– Давай-ка на кушетку, – распорядилась она, – надо тебя обследовать более тщательно, а то знаешь, бывает всякое.
…Задумано было так: после того как Санькина «разведка» будет завершена, он дождется, пока все заснут, выберется к ангару, где его будет ждать Колька, а там уж свалят через тоннель…
Колька отправился в лес заранее, но все равно добирался уже по сумеркам. Ночью он в лесу ориентировался не хуже, чем днем, к тому же это не лес, а тьфу и растереть, порядком вытоптанный, только-только подлесок пробивается, и Колька оставлял метки, чтобы и с закрытыми глазами, если нужно будет, найти лаз. Нашел. Глянул на часы – еще рано, до отбоя еще целый час. В лесу уже было довольно холодно, особо не посидишь. Он побродил туда-сюда, попинал листья, поиграл сам с собой в ножички. Найдя дуб, ветки которого, огромные, узловатые, отходили от ствола под прямым углом, изобразил с десяток подтягиваний. А стрелки будто заморозились!
«Ну, хорош», – решил Колька и полез в тоннель. Фонарь у него был хороший, блуждать было негде, поэтому до другого конца он добрался быстро. Лестница так и лежала у стены, он ее установил, влез наверх, толкнул крышку.
Она была заперта снаружи. Колька, не сразу осознав масштабы беды, все толкал и толкал ее, теряя время. Наконец сообразив, что происходит, ссыпался с лестницы, поскользнулся на сырой перекладине и, потеряв равновесие, уронил фонарь. Свет погас…
…Лебедева все бормотала, бормотала, и от этого, и от нового положения лежа начинало разливаться тепло по телу, и как-то даже покачивало туда-сюда. Санька понял, что отключается, хотя голос врачихи слышал отчетливо:
– Саша, ты сейчас чувствуешь себя очень спокойно. Ты слышишь только мой голос. Делай то, что я скажу, это поможет тебе почувствовать себя лучше. Понимаешь?
