«Есть особый аспект в делах об убийствах, — заметил однажды по какому-то поводу Ионас. — Так называемое «изменничество». Тогда она обратила внимание только на непривычное звучание слова. «Может, все-таки «измена» или «предательство?» — «Нет, — не согласился Джонни. — В русском дореволюционном праве понятие это обозначалось именно как «изменничество». Не в каждом словаре есть это слово. У Даля, например, я не нашел. Оно указывало на квалифицирующий признак, усугубляющий вину. Например, убийство родителей или людей, которым убийца обязан своим содержанием в детстве. Понимаешь? Типичное изменничество — это убийство из засады...»
Мысли о деле текли на фоне ни к чему не обязывающих наблюдений. «...Маленький магазинчик, величиной с палатку чистильщика обуви... Две старухи, похожие друг на друга, крепкие, с запавшими верхними губами, в одинаковых пальто. Улыбаются, как убежавшие с уроков школьницы...»
По пути домой Шивене в который раз сформулировала все тот же вывод: «Конечно, это был
У дома уже стояло много машин. Так бывало всегда, когда она приезжала последней. Шивене едва разыскала место для «Жигуленка», правда, не очень удобное: соседний «Москвич», выезжая, мог задеть. На всякий случай она записала номер «Москвича» и бросила бумагу на сиденье. «Завтра начнется крик, когда будем разъезжаться».
Перед тем как войти в подъезд, она привычно взглянула на окна. В ее квартире на первом этаже было темно. Сын спал.
Много лет назад всей семьей они приехали сюда, к еще строившемуся дому, в котором им предстояло жить. Стояли между гор строительного мусора, кирпичей. Трехлетний Раймундас, воспользовавшись суматохой, проковылял к лестнице и поднялся на третий этаж. Шивене обмерла, увидев сына, весьма довольного собой, вверху, на бетонной плите без ограждений. С тех пор она живет на первом этаже. И никак не может забыть то жуткое чувство матери, которая уже простилась с сыном навсегда.
Стоило ей войти — сразу зазвонил телефон. Она сняла трубку.
— Говорит Репин. Потеряли вас... Задержан Желнерович.
— Далеко?
— Здесь, в Вильнюсе. На автовокзале. Вы приедете? Я везу его к вам, в прокуратуру.
У Желнеровича оказалось больное, небритое лицо, пегие, непонятного цвета волосы на висках. Брат матери Геннадия был явно не в лучшей своей форме. По дороге Репину удалось установить с ним подобие контакта. С молчаливого согласия Шивене он продолжил начатый в машине разговор.
— Значит, вы не хотели, чтобы автоинспектор, который вас вез, знал про Виевис и про судимость... — Репин вводил Шивене в курс дела.
— Мы жили рядом. Соседи. Стыдно!
— Вышли из машины раньше и переночевали у случайных людей?
— Да.
— И пятнадцатого пробыли у них, не пошли на работу?
— Я не мог появиться без шоферских прав.
— Почему вы не позвонили сестре? Она или Геннадий подвезли бы вам документы.
— Я звонил! — Желнерович не знал или делал вид, что не знает о случившемся. — Никто не брал трубку. Я несколько раз звонил!
Шивене решила, что ей самое время вмешаться.
— Значит, четырнадцатого марта вы не работали...
— Я приезжал к Паламарчукам за документами.
— Куда именно?
— На Виршулишкес... — ладонь его заскользила по небритому лицу снизу вверх, против щетины. Казалось, он испытывал наслаждение, раздражая кожу.
— Взяли документы? — с этого момента допрос повела Геновайте. Репин осторожно отставил стул, показывая, что устраняется.
Желнерович качнул головой.
— Я никого не застал...
— Расскажите подробнее. Когда вы приехали к дому сестры?
— Около трех. Может, в половине третьего.
— Кого вы рассчитывали застать? Сестру?
— Племянника. Обычно он с двух часов дома... — Желнерович скользнул бегающим взглядом по лицу следователя, — но на этот раз никто не открыл!
— У вас что-нибудь было при себе?
— Только белье. Хотел постирать у сестры.
— Геннадий знал, что вы должны прийти?
— Родители знали. Могли предупредить.
— Дальше?
— Я решил, что Геннадий задержался в школе. Сходил в «Сатурнас». Доехал до Лаздинай, снова вернулся. Это было уже, наверное, около четырех. А может, в пятом часу.
— Кто-нибудь стоял в это время у подъезда?
— Стоял, кажется. Но я не обратил внимания, — он снова принялся за щетину на подбородке.
— А потом?
— Потом я понял: если даже и возьму права, на работу сегодня уже не попаду. День пропал. Столько всего наметил...
— А именно? — спросила Шивене.
— Сдать пиджак в химчистку. И вообще...
— Вообще?!
Геновайте показалось, что у него заблестели глаза. Он осторожно, пальцем отвел слезу. Сбивчиво заговорил:
— Что-то надо решать! Тридцать пять лет. И нет угла. Пойти домой не могу. Если скандал — тогда уж обязательно посадят... — Желнерович намекал на какие-то шаги по переустройству личной жизни. Потом снова вернулся к обстоятельствам поездки к сестре. — От всех прячусь... А паспортистка на весь автобус: «Почему не выписываешься? Все равно выпишем!» Все смотрят! Пришлось выйти на Латвю, пересесть в другой автобус...