— Теперь нет проблем! — заверил ее Репин и тут же снова спросил: — Вы уверены, что всё на мази?
— Сердце подсказывает... Говорят: в разуме нет ничего, что не содержалось бы раньше в чувствах!
— А если все-таки попытаться разумом?.. — Репин был не так уверен, как она.
— Это человек, которому мальчик мог открыть дверь... Последний из посторонних, кто был в течение месяца... В его присутствии Паламарчук мог говорить с братом о Желнеровичах, о делах свекрови...
— Я понял! К началу работы Юргис будет у вас...
На Жюгжды Шивене удивительно легко сделала поворот. Она загадала, как делала не раз: если получится
Психологический портрет преступника... Многое о нем она уже знает. Но есть деталь, которая поможет полностью моделировать облик убийцы. Пятьдесят копеек, оставленные матерью Геннадия на тетради... Почему он их взял? Жадность? Прибавить к девяноста девяти рублям пятидесяти копейкам, чтобы стало сто? Значит, эконом?!
Впереди, слева, возникло тонкое, как жало, острие телебашни. Оно быстро вытягивалось, поднимаясь над окрестными холмами, — длинное, двухцветное, с утолщением посредине. И сразу же справа и слева — со всех сторон стали появляться и расти дома: мозаика балконов, знакомые плоские крыши — неповторимый ландшафт пространства, замкнутого внутри раскинувшихся до горизонта разномерных зданий.
«...Другая посылка: все, кто бывал в квартире Паламарчуков, люди семейные, работающие. И если преступник все же не брезгует столь ничтожной суммой, значит, он крайне нуждается в деньгах... Кажется, я нашла! Он нуждается в
Свернув на Архитекту, она поехала медленнее. Привычно заставила себя фиксировать внимание на прохожих. «Мужчина с полной свертков авоськой. Женщина с зеркальцем на переходе. Спешит что-то убрать с лица, пока ее спутник уткнулся в пачку сигарет. Девочка с королевским пуделем...»
Видимость была хорошей. Тянувшиеся на много километров вокруг дома, казалось, нигде не заслоняли друг друга.
Мысль снова увела ее: «...Но, хотя он пьет и нуждается в деньгах на выпивку, взятые им пятьдесят копеек — только штрих! Он приходил не за мелочью. Решающим был, наверное, тот визит к Паламарчукам. Переливчатый звук бамбуковых стаканчиков. Богатая люстра. Хрустальные ладьи, салатницы. Бьющее в глаза благополучие. Разговоры об оставленном горбуном-протезистом сказочном богатстве... И стражем всего не свирепый джинн, а самый что ни на есть обыкновенный мальчик, который один в квартире с половины третьего до четырех дня, пока не приходит отчим. Худенький серьезный мальчик, который с таким интересом расспрашивает об авиамоделях... Преступник, наверное, не сразу решился. После визита прошел месяц. Одно дело — мысленно уноситься вслед за фантазией, пролить неживую кровь. Другое — пойти на бесповоротное, страшное...»
Шивене представила, как, направляясь на Виршулишкес четырнадцатого, преступник, может, даже надеялся на то, что ему что-то помешает. Он не взял с собой орудий преступления. Все, что он использовал, лежало в кухне, в маленьком выдвижном ящике кухонного стола. Может, даже звоня в дверь, он все еще думал, что ничего не произойдет. И только переступив черту, понял, что сжег мосты. Поэтому все было таким нескончаемо тяжким для мальчика.
«А может, он циничнее, решительнее? Удачливее? «Управился» до половины четвертого, еще до того, как соседка снова вышла с коляской. Его не видел дважды подходивший к подъезду Желнерович. У него были все основания считать, что все обошлось. Может, только несколько мазков крови на одежде или царапин. Следов он не оставил, потому что в квартире, должно быть, не снимал перчаток. А потом постирал их или уничтожил. Прошел день, другой. Шесть дней... Сейчас, наверное, спокоен».
Геновайте «отоварилась» в универсаме на Раудоносёс-Армийос. Народу было немного. В хлебном отделе ждал сюрприз — любимый хлеб «паланга». К тому же еще теплый. «Белорусский» сыр. В прачечной посетителей оказалось тоже мало. Почти не пришлось любоваться схемами пришивания меток, отогнутыми уголками простыней, пододеяльников.
У выхода какой-то мужчина нудно спрашивал всех:
— Как проехать на Танкисту? Я на «Волге»...
Ему объяснили:
— По Панярю.
— Там знак!
— Под знак не надо.
Геновайте показалось — это писатель, книгу которого она так и не смогла дочитать. Она увильнула от расспросов.
«Скорее бы наступало завтра!..»
Дома, раскладывая чистое белье, она нашла в кармане кофточки смятую записку Раймундаса. Забыла ее вынуть, когда сдавала белье в прачечную. «Мама, — писал сын, — купи, пожалуйста, два фломастера, синий и красный. И еще тетрадей...» «Не забыть бы купить... — подумала Геновайте. — А каково качество стирки! Текст сохранился полностью...» Теперь к ней пришла уверенность: «Завтра все пойдет хорошо!»