– Во-во. Наследник престола, столп и опора государства. Ну, погляди на него, какая из него опора.
– Не налегай на еду, плохо будет.
Арлетта принялась прибирать оставшийся хлеб и сыр.
– Нам ещё опору государства кормить.
Эжен улёгся на живот, в котором острые колбаски явно чувствовали себя не очень уютно, подставил бок неверному ускользающему теплу костра, распрямил ноющие ноги и высказал сокровенное:
– А ещё у нас учитель был.
– Хороший?
– Я думал – хороший. Вначале помог, конечно. В душу влез. Да я для него… Я за него умереть был готов, а он… Уехал, бросил нас. Обещал вернуться и обманул. Такой же гад, как этот твой Бернард.
– Не-ет, – сонно протянул Лель, – он не бро-осит.
– Угу. Тогда где он? Будь он с нами, мы бы тут не сидели, – вызверился Эжен.
– Он нас найдёт, – пробормотал Лель, – найдёт и спасёт.
– Ага. Щас. Спи уже, наследник.
– И ты спи, – велела Арлетта, – вон, Фиделио уже седьмой сон видит. Ложитесь все вместе к огню поближе. Теплее будет.
Да уж, теплее. От мокрой одежды шёл пар. Со стороны костра несло жаром, зато по спине по-прежнему плясали злые мурашки.
– А если эти заявятся?
– Я всё время слушаю. Пока тихо.
Эжен прислушался. Услышал треск костра и сопение Фиделио, хруст веток под ногами бродившего поодаль Фердинанда, а более ничего. Подумалось про лес, сплетение чёрных ветвей с густой темнотой. Десятки саженей в высоту, сотни вёрст во все стороны, и лишь одна частичка света посредине – костёр. Бьётся, как маленькое сердце.
– Никто нас не спасёт, – сурово сказала Арлетта, – никому нельзя верить. Каждый сам за себя.
– А ты за нас, – не открывая глаз, прошептал Лель.
– Пока мне выгодно, – отрезала Арлетта.
Эжен задумался, в чём тут выгода, ничего не придумал, засыпающим рассудком зацепился за слово «бьётся».
– А ловко ты их. Шесть мужиков побила.
Арлетта невесело рассмеялась, выразительно постучала пальцем по лбу.
– Выдумал тоже. Ни одна девица шестерых мужиков побить не может. Даже одного не сможет. Никогда. Даже если её с пелёнок драться учили.
– Так я же видел.
– Чего ты видел-то. Одному горячий «ёрш» в морду, другому головней в рожу. Во, руку обожгла, теперь долго болеть будет. Третьему «месяцем» под коленки, четвёртому «доской» в грудь, и ходу, ходу, пока не опомнились.
– Доской?
– Это когда подошвой, в прыжке да прямо по носу. Да я до носа не допрыгнула.
– Все шпильманы так умеют? Научишь?
– Не-а. У тебя руки слабые… Да и вообще.
Добрая. Червяком и бледной немочью не назвала, и на том спасибо.
Но Эжен всё равно обиделся. Разговаривать охота пропала, вспомнилась Академия, да так живо, что даже страх исчез. Он перестал прислушиваться, думать о лесной темноте, наполненной крадущимися кромешниками и дикими зверями, и незаметно уснул.
Страшно хотелось пить. Даже губы потрескались. Холодно и темно. Тело застыло, окружённое твёрдым коконом. Руки и ноги не шевелились, но ужасно болели. На лицо давило что-то тяжёлое. Замуровали? Связали? Похоронили заживо! В шею кто-то дышал. Крыса! Эжен забился, надеясь каким-то чудом выбраться из могилы, перекатился и ткнулся носом в тлеющую головню. Это привело в чувство, даже удалось сесть. Штаны и крутка заскрипели, грязь отваливалась с подсохшей одежды слоями, осыпалась серой крошкой. Ещё сырые места скользили по телу ледяными щупальцами. Сапоги, стоявшие рядом с едва чадившим костром, напоминали комки глины. Рядом под почти сухим плащом, скрючившись, спал Лель. Эжен осмотрелся, и ему захотелось обратно под плащ. Высоко над костром в несколько слоёв смыкались мощные еловые ветви, самые нижние – почти голые, только концы покрыты короткой хвоей. Кругом – толстые серые стволы с торчащими остатками сучьев, внизу – ни кустика, ни травинки, сухие слежавшиеся иголки. С веток капало, иногда сверху срывались белые комочки. Снег? Наверное, пока они бродили по лесам и болотам, там, за серыми облаками, повернулось небесное колесо, и осень сменилась зимой.
По ту сторону кострища лежал Фердинанд. Прислонившись к его широкой спине, сидела Арлетта. Рядом свернулся Фиделио. Редкие снежные хлопья ложились на лохматую чёрную шерсть, цеплялись за изодранный платок, под которым пряталась канатная плясунья, оседали на тёмном боку Фердинанда. Оседали и не таяли.
– Арлетта! – испуганно просипел Эжен. Конь, пёс и девчонка выглядели так, будто давно померли. В костре дотлевал разлапистый еловый комель. Рядом с Арлеттой валялась кучка толстых палок из тех, что едва можно сломать руками. Кормила жалкий костёр, пока не сморилась.
– Арлетта!!
Из пересохшего горла вырывалось только шипение, но Фиделио услышал, встал на все четыре, встряхнулся и произнёс:
– Гав?
Платок зашевелился, из него вынырнула исцарапанная, перепачканная сажей рука, потянулась к кучке хвороста, положила в костёр первый попавшийся сук. Потом показалась растрёпанная темноволосая голова.
– Пёсья кровь! Потухло всё! Жив?
– Да, – просипел Эжен, для ясности покивал головой и встал на четвереньки.
– А Лель?
– Вроде дышит.
– Вот видишь, не нашли нас. А может, и не искали. В холодную воду лезть никому не охота. Вставай, разомнись, а то хуже будет.
