Плащ свернул как можно плотнее, затолкал в разбойничий мешок, в котором сиротливо побулькивал полуштоф. Туда же засунул нож. Мешочек с кресалом повесил себе на шею. Костёр почти потух. Подбросить, что ли, а то ведь замёрзнет дурочка? Или не стоит?
– Пошли, Лель.
Но его высочество, натянув свои замшевые сапожки, которые не слишком пострадали в пути, направился к канатной плясунье и решительно потянул её за кофту.
– Вставай. Пойдём.
Арлетта села прямо, уставилась на дотлевающее костровище. Лицо обыкновенное, голос тихий.
– Идите. Я тут посижу.
Платок на земле, на волосах снег. Так и будет сидеть, пока не замёрзнет. Эжен подумал, почесал нос и вновь спустился на дорогу. Вернулся оттуда с полными пригоршнями снега и щедрой рукой сунул всё это Арлетте за шиворот. Ещё и размазал как следует, чтоб лучше чувствовалось. Почувствовала. Взвизгнула. Чем врезала, рукой или ногой, он так и не понял, но приложила знатно. Дух вышибло напрочь.
– Дура! – заорал он, сидя на земле.
– Сам, – тускло ответила девица. Но ответила же и на ноги встала.
Стоит, покачивается, одёжа во вчерашней грязи и тине, как на палке, болтается. Руки стиснула и опять неведомо куда смотрит.
– Пойдём, – потянул её Лель, – лошадка устала. Отдохнёт. Нас догонит.
– Не могу, – забормотала Арлетта, – не пойду, не брошу. Его волки найдут, грызть станут, он без меня пропадёт.
– А мы его похороним, – быстро сказал Эжен, – щас хвоей засыплем, ветками закидаем, никто до него не доберётся. Смотри, тут хорошо, горка, курган будет, как у героя, деревья стоят, как колонны в храме. А до настоящего храма доберёмся, панихиду закажем, как по человеку.
– Нам в церковь нельзя. Мы шпильман. Поём и пляшем, делаем разный трюк.
– Но похоронить-то можно.
– Да. Шпильманов при дороге хоронят.
– Ну вот, значит всё правильно.
Почти час дорогого светлого времени убили на то, чтобы схоронить несчастного коня. Эжен думал, что волки всё равно почуют. А не волки, так лисы. В лесу охочих до падали много. Но Арлетта отошла, зашевелилась, только шептала: «Это всё из-за меня. Он же старый был, старенький. Сердце не выдержало. Нельзя было его гнать. Болото это страшное. В реке вода холоднющая». Эжен сочувственно мычал. Коня было и вправду жаль. Но себя и Леля он жалел больше.
Сначала шли споро. Впереди Эжен с мешком на плече, потом чёрный пёс, потом Лель с Арлеттой. Кто кого за руку ведёт, непонятно. Каждый со своей блажью. Бродяжка и принц. Бредут по мягкой от хвои земле, по сухой подорожной травке, по снегу, что медленно копится в неглубоких колеях. Тянутся-спотыкаются сапожки с пряжкой и грязные разбухшие поршни. Эжен шагал бодро, чувствуя себя мужественным предводителем отряда. Час так шагал, а может, и все два. Бодрость потихоньку куда-то делась. Самодельные завязки на обуви расшатались. К старым мозолям явно добавились новые. А лес всё не кончался и даже не менялся нисколько. Со всех сторон одинаковые еловые стволы в мелких чешуйках коры, клочья, а то и целые бороды тонкого бледного мха на сухих нижних сучьях. Ну, не бывает таких бесконечных лесов. Колдовство какое-то.
Дороги выводят к жилью. Иначе зачем они вообще нужны? Но эта дорога то прорастала густыми кустами, то щетинилась колючим еловым подростом, то ныряла под упавшее дерево. Куда ведёт? Зачем? Может, вообще замкнулась в кольцо? Солнца нет. В небе со всех сторон ровная белёсая муть.
– Ноги не идут, – тихо сказал Лель и сел прямо на землю. Бледный какой. И глаза блестят не по-хорошему. Эжен растерялся. Он знал: если Лель что-то для себя решил, уговорить его будет трудно. Да ведь и самому отдохнуть хочется.
– Привал, – объявил он бодрым голосом опытного вожака.
– Нельзя, – вздохнула Арлетта, – сядем, застынем, потом не встанем, – забирайся, Лель. – И, стиснув зубы, подсадила мелкого на закорки.
«Сейчас переломится», – испугался Эжен. Но семижильная девица встала, разогнулась и пошла. Потом они поменялись, Эжен вручил Арлетте мешок, и тощий Лель оказался непомерно тяжёлым. Потом принц попытался идти своими ногами, поковылял немного и почти сразу упал.
– Плохо дело, – сказала Арлетта, поддерживая безвольно свесившуюся голову мальчишки, – у него жар. Простыл, наверное.
– Как? – поразился Эжен. – Он же почти не промок.
– Ему хватило.
Да-а. Это вам не королевский парк.
Эжен огляделся. Не увидел ничего нового, кроме того, что мокрый снег сделался сухим, злым и мелким, а тусклый дневной свет стал темнее.
– А чего у тебя в мешке? – вдруг спросила Арлетта. Видать, с утра совсем не в себе была.
– Плащ, нож, бутылёк с этой отравой. Знаешь чего, если этим делом дрова полить, костёр сразу вспыхнет. Заночуем здесь.
– Нельзя. Замёрзнем. Устали, заснём оба, костёр не удержим. Что ж ты раньше про плащ-то молчал, бестолочь.
Бесчувственного Леля положили на плащ. Когда можно, тащили волоком по сырой хвое, через кусты и завалы – несли. Спотыкались, падали, снова вставали. Эжену уже казалось, что ползти гораздо удобней. А ещё лучше лежать в колее. Мягко, ноги почти не болят, и можно, не наклоняясь, лизать горячий и терпкий снег.
