Эжен понимал, что она права. Встать придётся хотя бы для того, чтобы посетить ближайшие кусты. А ещё мечталось о ручье с чистой водицей. Обуться? Он поглядел на закаменевшие сапоги и решил пока не обуваться. Всё равно ноги застыли и почти ничего не чувствовали. Первый шаг сделал на карачках. Подом собрался с духом и выпрямился, взвыв от боли во всем теле. Пошатываясь, ставя ноги циркулем, побрёл прочь от костра. Кустов не обнаружил, но скоро отыскал прогал, этакую дыру в сомкнутых кронах старых елей, под которой всё заросло молоденькими ёлочками. С белёсого неба медленно падали на них крупные снежные хлопья, прилипали к зелёной хвое. Живо справив нужные делишки, Эжен принялся есть снег. Жажда унялась, зато снова пробрала дрожь. Покрасневшие пальцы скорчились и разгибались с большим трудом.
Во всю мощь взлаял Фиделио и вдруг заскулил, как побитый щенок. От резкого звука Эжен аж присел, прячась за ёлками. Вот тебе и не нашли! Нашли, конечно. Разве можно тягаться с матёрыми кромешниками, которые тут каждую кочку знают. Надо затаиться. Отчаянная девица отобьётся как-нибудь. Или договорится. Всё-таки они для неё свои. А Лель… Ребёнка ведь не обидят? Затаиться, залечь здесь среди колючих веток, дождаться, когда уйдут и выжить. Легко обзывать предателями других. Попробуй-ка сам в этом не замараться. Но… Никого ведь он не спасёт, а себя погубит. Все предают, и живут после этого совсем неплохо.
Эжен встал. Цепляясь за подвернувшиеся под руку стволы, кривясь от боли в ногах, которые уже начали что-то чувствовать, вышел, почти вывалился к костру.
Никаких кромешников. Всё тихо-спокойно. Канатная плясунья в сползшем на плечи платке, стоя на коленях, обнимала за шею своего любимого коня, гладила спутанную гриву. Пёс бегал вокруг, тычась носом то девчонке в бок, то в лошадиную спину, при этом то и дело припадал к земле и принимался скулить. Растрёпанный чумазый Лель сидел на плаще и смотрел на всё это круглыми глазами. Никакая опасность, кроме простуды, ему не угрожала.
Эжен немедленно возгордился и обрадовался. Вот, не струсил, вернулся, и делать при этом ничего не надо. И так всё благополучно.
– Закутайся, – солидно велел он Лелю, – холодно. Есть хочешь?
– Он спит, – сказал Лель, – она его будит, будит, а он не встаёт. Ты его разбудишь, да?
– Чего?
Эжен шагнул прямо через костёр и увидел широко открытый конский глаз, холодно отражавший тусклый дневной свет.
Арлетта не плакала, не кричала. Даже плечи не тряслись. Сидела неподвижно, уткнувшись в шею мёртвого коня. Дозваться её не получалось. Лишь побелевшие пальцы крепче вцеплялись в сивую гриву. Фиделио устал бегать и лёг, опустив унылую морду на скрещённые лапы. Эжен постоял рядом в полной растерянности. До него медленно доходило, что выбираться из этого леса придётся на своих двоих. Да ещё глупая девица последний ум потеряла. Так убиваться из-за скотины! Бежать надо, а она застыла и ни с места.
Похоже, он всё-таки остался за старшего. Сразу замутило. И трясло, кажется, уже не от холода. Сидеть здесь нельзя. Надо выбираться. А как? На дерево влезть, посмотреть вокруг? Повсюду гладкие, весьма толстые стволы. Ветви начинаются на высоте трёх саженей. Безнадёжно. Так. Так-так-так. Если бы ещё не трясло. Надо согреться. И поесть. Леля покормить, а то он второй день голодный. Сунув Лелю мешок со вчерашними остатками, Эжен живо набрал тонких палочек и принялся раздувать огонь. Костерок получился слабенький, но тепло давал. Затолкал в огонь все припасённые Арлеттой дрова. Лель с едой справлялся, откусывал по очереди хлеба и сыра.
– Здесь плохо, – сообщил он, – холодно. Давай разбудим лошадку и поедем дальше.
Эжен, тоже урвавший горбушку хлеба, слегка поперхнулся.
– Лошадка сильно устала, – ласково сказал он, – мы пока пешком пойдём. А она тут полежит, отдохнёт, а потом нас догонит.
Ну да, это будет самое правильное. Пусть канатная плясунья со своим зверинцем сама разбирается, а ему надо спасать принца. Дожёвывая хлеб, прошёлся вокруг полянки, отыскал место, где хвоя была истоптана сильнее всего, спустился пониже, нашёл дорогу, заросшую травой и уже припорошённую снегом. Ага. С этой стороны трава примята и кусты поломаны. Стало быть, оттуда они и пришли. А нужно в другую сторону. Дорога есть дорога. Куда-нибудь да выведет. Надо идти, а то осенью светлых часов раз-два и обчёлся. Торопливо вернулся к костру. Сам не заметил, как разошёлся. Всё болело, но уже терпимо, двигаться можно. Обуться бы, ноги мёрзнут. Подобрал сапоги, долго колотил о подвернувшуюся ёлку, сбивая засохшую грязь. Кое-как отчистил, и стало ясно, что распухшим, намозоленным ногам в них не влезть. Покряхтел, подумал, взял нож, отхватил скукожившиеся голенища, остальное разрезал вдоль до самой подошвы, отодрал от подола плаща длинную полосу. Хватило и обмотать ноги, и привязать к ним остатки сапог. Идти можно.
