Совсем рядом послышались решительные шаги. Лязгнула проволока, за крыло рванули так, что Арлетта отлетела в сторону. Кругом топтались чужие ноги, звенели рыцарские шпоры, но она всё равно расслышала шорох разворачиваемой бумаги. Затем бумагу с треском порвали, скомкали и отбросили. Быстро заговорили по-фряжски, Арлетта почти ничего не поняла, лишь слово «беланрунг» тяжко рухнуло на камни двора. Страшное слово. Арлетта знала: «беланрунг» значит «осада замка». Осада. Голод. Жажда. Пожары от обстрелов. И неизменный спутник всяких бедствий – чёрный мор, от которого нет спасения. Два месяца семейство Астлей высидело в мятежном Хорне, осаждённом войсками императора Чарлониуса. Фердинанду тогда повезло. Оставили коняшку на лесном хуторе, который отчего-то даже не разорили.
А в Хорне уже к концу первого месяца всех лошадей поели. Да-а…
– На стены! К оружию!
Отчаянно надрывался рожок, играл боевую тревогу. Завизжала женщина, попыталась было причитать, но её быстро заткнули. К Арлетте прорвался, наконец, Бенедикт и молча потащил прочь, в облюбованный ими тихий угол за конюшней. Рядом семенил неизвестно откуда возникший Максимилиан и возмущался на своём картавом неразборчивом фряжском:
– Импосибль! Игноранс! Ну, раскрыли их преглупый заговор, ну, послание от короля – это я всё понимаю. Политика. Осадили замок, требуют немедленной сдачи. Тоже понимаю. Но в ребёнка-то зачем стрелять?
– Отчего же не выстрелить, – мрачно отозвался Бенедикт, – прекрасная мишень. Факелы в ночи за версту видно. А стрелок хорош. Мастер.
– Это что, в меня стрелой? – запоздало напугалась Арлетта.
Бенедикт опять ничего не ответил, лишь засунул в пустую повозку от греха подальше.
– Ой, а где же… где он?
Ночного брата в повозке не было.
– Вот ещё напасть, – проворчал Бенедикт.
– Как бы не сбили с ног в суматохе, – встревожился Макс.
– О, да вот он. Тащат. Пьяный, что ли?
– Принимайте вашего лабуха, – весело сказал Лотариус.
– Что это с ним? – неприветливо поинтересовался Бенедикт, переходя со скверного фряжского на такое же корявое местное наречие, – чего это он у твоих рьебят на плечах висит якобьи бельё на заборье?
– Так мы же на хорах работали, а там лестница крутая, а он ещё на костылях, – и вот… оступился. Арфу разбил, – тоном глубочайшего сожаления объяснил Латорис.
Жалобно звякнули искорёженные струны.
– А вот и костылик его, – ласково добавил другой голос, – извольте убедиться, костылик в целости. Второй, правда, треснул немного, но это ничего, ходить можно.
– О-у, – протянул Бенедикт, – оступился, значит. Костыли сломал. И арфа вдребезги.
– Жалость-то какая, – протянул Лотариус.
– О да, это есть печаль, – усмехнулся Бенедикт, – но знаешь, Лотариус, инсьтрумент я ему новая достану. А вот талант на торгу не купишь, хоть всех сопьерников до смерти убей.
– Я жив, – тихо, но отчётливо сказал ночной брат.
– Угу. Я смотрю, тебье и по пальцам кто-то потоптался.
– Там темно было, – заявил кто-то из музыкантов, – темно и тесно.
– Заживёт, – сказал ночной брат, – всё заживёт.
– Гад ты, Лотариус, – звонко сказала Арлетта, – мерин блохастый, чёрный мор тебя забери.
– Э, да за такие слова…
– Иди отсьюда, – мягко посоветовал Бенедикт, – иди, пока я тебя не пришиб.
Тем временем Арлетта встряхнулась и занялась тем, чем надлежало заняться в начале осады. Живо переоделась. Собрала в торбу всё ценное: еду, деньги, рабочий костюм с новой прекрасной юбкой. Остальное имущество сняла с крючков и сложила в сундук поверх старого реквизита. Тюфяки и одеяла свернула и отправила под повозку. Туда же отправились кожаное ведро и жаровня. Покончив с этим, она принялась развязывать верёвки, на которых крепилась крыша. Она знала, за прочные стены цитадели их, презренных шпильманов, не пустят, не стоит и просить. Придётся спасаться своими силами.
– Не спеши, – устало сказал Бенедикт, – может, ещё обойдётся.
Сразу после этих опрометчивых слов через стену с противным свистом перелетело ядро и врезалось в безупречную брусчатку двора. Во все стороны брызнула каменная крошка. В ответ в крепости тоже грохнула пушка.
– Не обойдётся, – пробормотал ночной брат.
И прямо как в воду глядел.
Страшное слово «осада» замкнуло ворота, опустило решётки, послало на стены арбалетчиков и мушкатёров, топот и крики которых всё время слышались над головой; наполнило воздух едким запахом дыма, от которого слезились глаза и всё время тянуло кашлять.
Следующие дни и ночи пришлось коротать под повозкой. Ни одного ядра, к счастью, на её долю не досталось. Пороху у нападавших было маловато. Но зато арбалетные болты втыкались исправно. Иные и насквозь пробивали. Добро бы простые, но осаждавшие повадились стрелять горящими. Правда, развлекались они так недолго. Пошёл дождь. Залил загоревшуюся было крышу конюшни. Дым и чад плавали по всему двору, но лошади уцелели, даже выводить не пришлось. А потом поднялся ветер, да такой сильный, что стрелять уже никто не пытался. Все стрелы, хоть свои, хоть чужие, уносило на север, к Чернопенью. Осаждавшие особо не огорчались. Просто стояли, перекрыв все входы-выходы из крепости.
