– За что тебя люблю, – прошептал он, втыкая шпаги в плоский ящик, из которого торчала улыбающаяся голова Арлетты, – так это за выдержку. Публика блестящая, половина из высшей знати, а тебе хоть бы что.
– Так я их не вижу, – хмыкнула Арлетта, выскальзывая из ящика и изображая общий поклон с комплиментом, – мне что принцы, что нищие – никакой разницы. Пусть хоть сам король там сидит.
– Там сидит сам барон Хемниц. В доспехах и при полном параде.
– А невеста в чём? – успела спросить Арлетта, балансируя на острие меча, который упирался ей точнёхонько в грудь. Тело параллельно земле, глаза красиво закрыты. По правде говоря, не такой уж он был и острый, этот меч, да и под трико кое-что подсунуто. Но публике об этом знать не обязательно. Смотрите и любуйтесь: чудеса престидижитации. Летающая сомнамбула.
– Платье блондовое на атласном чехле, – честно принялся описывать Великолепный Макс, не забывая делать пассы, – юбка украшена воланами, также и декольте, и рукава по моде в три четверти. Только никакие воланы ей не помогут. Разве что шлем с забралом. Но жених доволен, сияет как медный грош.
Арлетта не удержалась, фыркнула.
– А чего же он сияет?
– Выгодный брак. Я же говорил, высокая политика.
– Ага, политика. То и дело про неё слышу.
– Легкомысленная ты особа, – прошептал Макс, торопливо и низко кланяясь, – это ж союз против короля. Не будет нам удачи в этой стране.
– Почему?
– А потому, безголовая девица, что мира не будет.
Настало время лезть на канат. Наверху было хорошо. Тихо. Прохладно. Далеко от тяжких густых запахов замкового двора. Натянутый канат лёг под ноги привычной ровной дорогой. И можно было, наконец, подумать. Хитрый двоедушник со своей арфой сказал ей что-то или не сказал? И зачем сказал? И правда ли это? Должно быть, всё врёт. Разве можно верить двоедушнику и ночному брату? Кто ж поверит его лукавой арфе! Арлетта засмеялась и пробежала по канату просто так, для удовольствия. Потом, конечно, проделала всё, что положено: прошлась с завязанными глазами, шарики покидала, сплясала под визгливые звуки виолы. Арфа почему-то молчала. Неподалёку, должно быть на высокой замковой галерее, деликатно охали и ахали восхищённые дамы. Мужчины, выражая свой восторг, сдержанно аплодировали затянутыми в перчатки руками. Зато снизу со двора доносились свист и радостные вопли. Простая публика развлекалась вовсю.
Прыжок и полёт вызвали общий крик. Бенедикт поймал её отчётливо, точно, хотя и не удержался от стона. Рана всё-таки болела.
– Гран успех, – сказал он, – придьётся повторить.
– Так ведь ночь уже.
Арлетта чувствовала, что приятная вечерняя прохлада медленно, но верно превращается в ночной холод.
– Сейчас зажгут факелы. Вот если бы ты ещё научилась факелами жонглировать…
– И огонь глотать, – пробормотала Арлетта.
Горящих факелов она боялась. Когда-то пыталась научиться бросать – Бенедикт очень настаивал. Уронила, сильно обожглась, три недели не могла работать.
Но сегодня Бенедикт был не склонен потакать её страхам. На верхней площадке просто без разговоров сунул-таки в руки два тихо потрескивающих факела.
– Пляшешь с этим. И подольше. Пусть они чувствуют, что не зря деньги платьят.
Плясать Арлетта не стала. Просто прошлась туда-сюда, сделала несколько па, стараясь держать горящие просмолённые деревяшки как можно дальше от шёлковых крыльев. Наконец трещащая и шипящая дрянь потухла. Арлетта с облегчением уронила её, отсчитала шаги, натянула растяжки, прыгнула.
Что-то ударило в левое крыло. Треснула рвущаяся ткань. Канатную плясунью закрутило, повело в сторону.
– А-ах! – дружно выдали дождавшиеся падения зрители.
Руки встретились с руками Бенедикта. Жёстко, будто в клещи попали. Наверное, раскачался на лестнице и, как всегда, подоспел вовремя. Не дал упасть.
– Ой, – сказала Арлетта.
– Холера ясна! – сказал Бенедикт. – Вниз! Быстро!
Арлетта соскользнула вниз, почти не касаясь ступеней. Шёлковые крылья испуганно трепетали за спиной. Что-то было неправильно. Что-то мешало. Оказавшись на земле, она протянула руку и нащупала это, грубое, шершавое, совсем лишнее. В проволочном каркасе левого крыла застрял острый холодный стержень. Что-то было привязано к нему. Трижды обёрнутый суровой ниткой шуршащий кусок бумаги.
Вокруг топали и кричали. С лестницы спрыгнул Бенедикт и принялся торопливо стаскивать с неё крылья. Руки у него тряслись, растяжки выскальзывали из непослушных пальцев.
– Что случилось? – пискнула Арлетта, но никакого ответа не получила.
