На этой утешительной мысли они добрели, наконец, до прачечной, насквозь пропахшей щёлоком и сырой мыльной грязью. Верховодила там горластая бабка, которая, к счастью, оказалась жалостливой. Ах, бедненькая, ах, слепенькая, ах, худенькая какая, в чём душа… А спина-то, спина, ну прямо доска стиральная, все рёбра наперечёт. Арлетта всё терпела, втянув голову в плечи. Воды бы ведро, да, может, обмылок какой. Хотя на её бестолковые кудри ведра мало. И тут случилась маленькая удача. Или колдун проклятый наворожил. Самого его живо выставили наружу, а Арлетту раздели и сунули в огромное каменное корыто, на дне которого ещё плескалась вода, не то чтобы горячая, но и не ледяная, как в колодце. В тёплой воде Арлетта не мылась с детства, со времён мамы Катерины.
Здешняя бабка подошла к делу отмывания «глупого ребёнка», как к стирке. При этом почему-то решила, что слепая девчонка до того беспомощна, что и помыться сама не может. С Арлетты живо содрали все слои новой и старой грязи, только что на стиральной доске не тёрли и щёлоком не поливали. Собравшиеся тётки всё причитали по поводу худобы, ссадин, натёртой поясницы, торчащих рёбер и синяков. Откуда взялись синяки, Арлетта не помнила. Мало ли что бывает в дороге. Но причитания, чужие руки, чужие взгляды – всё вытерпела ради дела. Наконец, вырвавшись из могучих рук прачек, обтёрлась нижней рубашкой, да её же и нацепила на себя. На теле высохнет. Слегка поморщилась от запаха, но другой рубахи у неё не было. Юбку и кофту тоже пришлось натянуть грязные. Нельзя же ожидать, чтобы благородные прачки господина Хемница стирали одежду какого-то шпильмана. И так доброту проявили неимоверную, так что Арлетта униженно поблагодарила и сама нашла дорогу к двери, пошла на голос ночного брата, который всё это время проворковал с новой знакомой. Небось и свидание ей успел назначить. С него станется.
– Про что же представление будет? – допытывалась та, зазывно хихикая.
– Про то, – решительно влезла в разговор Арлетта, – поём и пляшем. Делаем разный трюк. Пошли отсюда.
И он послушался. Чужой девице больше ни полслова не сказал, хотя, может, подмигнул или улыбнулся, кто его знает.
– До повозки доберёмся, платье мне отдашь, я вычищу. Негоже по замку в таком виде ходить.
Арлетта споткнулась и едва не упала, утащив за собой и ночного брата. Ну ничего себе.
– Ты?! Зачем? – фыркнула она. – Зачем ты меня обхаживаешь? Боишься, что выдам?
– Нет.
Уверенно так сказал, наглец, спокойно, будто иначе и быть не может.
– А зря, – решила уколоть его Арлетта. – За тебя уже четыреста золотых дают. За неделю награду удвоили. Нам деньги нужны.
А он засмеялся и прижал её к себе гораздо сильнее, чем требовалось для опоры. И вывернуться нельзя. Упадёт, потом поднимай его. Вор! Вор и колдун!
– Снова и опьять, – ворчал Бенедикт, – всьякий раз тебья умолять. Вначале публикум в зале развлекать надо.
– Петь не буду.
– Красивый зал, благородных дам якобьи сельёдок в бочке. Отчего же не пьеть?
– Во-во, – мрачно отозвался ночной брат. – Благородные дамы и кавалеры. Я там узнал кое-кого. Значит, и они меня узнать могут, не в лицо, так по голосу.
– М-да, – смирился Бенедикт, – кто тебья однажды слышал, тот не забудет. Но сыграешь?
– Зачем? Тут музыканты получше меня найдутся.
– Почему в зале? – спросила Арлетта, сообразившая, что ей пытаются навязать лишнюю работу. – Канат над двором повесили, и будет с них.
– Затем, что господа пожелали развлечься во время пира. А канат роскошно повесили. Манифик! Как надлежит, от башни к башне. Дамы с галереи глядеть будут, кавалеры из окон, челядь снизу, со двора. Сам работать буду, чтоб уж без ошибок. Хорошие деньги обещали.
– А в зале что?
– Поломаешься. Шары покидаем. Спляшешь. Я думал, он споёт.
– Нет.
– Я есть понял. Но если нам меньше заплатьят, с тебья спрошу. А ты, Арлетт, Максу будешь ассистент. Помнишь, как раньше?
– Ага.
Шпильманы и музыканты собрались в укромном уголке между крепостной стеной и задней стенкой конюшни, который удачно отгородили повозкой. Здесь было тихо, спокойно. Под ногами поскрипывала жёсткая, но живая травка, и даже каким-то чудом проникали тёплые лучи предвечернего солнышка. На травке все и расселись. Лишь Арлетта, единственная дама в компании, королевой восседала на козлах.
Музыканты, которые околачивались в замке уже неделю и вполне освоились, проникли на поварню и, пользуясь всеобщей суетой, раздобыли еды деликатной, господской. Прихватили и вина, но шпильманы к нему не прикоснулись.
– После работы, – отрезал Бенедикт.
Арлетта решила, что петушиные гребешки под острым соусом – ерунда. Вроде съел что-то, а в желудке пусто. Куда лучше просто кусок жирной курицы, который ей достался однажды на деревенской свадьбе. Но бланманже понравилось. Всякий знает: сладкое значит вкусное.
– Не наедайся, – бурчал Бенедикт, – работать не сможешь. Опозоримся при гран персон. Взашей выставят. Да ещё этот пьеть не желать.
– Оу, ты поёшь? – с сомнением в голосе протянул Лотариус, концертмейстер и первая виола.
– Может, ещё и играешь? – оживились почуявшие соперника музыканты.
