Кака Рустам опять бросился на Даш Аколя, и они сцепились. С полчаса бродяги катались по земле, пот лил с них ручьем, но никто не мог одержать верх. При падении Аколь сильно ударился головой о мостовую и едва не потерял сознание.
Кака Рустам дрался не на живот, а на смерть. Он уже устал. И вдруг он увидел близко нож Аколя. Собрав последние силы, Кака Рустам выдернул нож из земли и всадил его в бок Даш Аколю с такой силой, что у обоих разжались руки.
Подбежали наблюдавшие за дракой и с трудом подняли Даш Аколя. Кровь сочилась из бока. Он зажал рану рукой, прошел несколько шагов вдоль стены и рухнул наземь. Его отнесли домой.
На следующее утро, когда весть о ранении Даш Аколя достигла дома Хаджи Самада, старший сын покойного, Валихан, пришел проведать опекуна. Он приблизился к его ложу и увидел, что Даш Аколь лежит бледный, с кровавой пеной на губах, глаза у него закатились и он с трудом дышит.
Даш Аколь узнал Валихана и сдавленным, прерывающимся голосом произнес:
– В этом мире… у… меня… был лишь попугай… дорогой попугай… отдай его… ей…
Он умолк. Валихан достал шелковый платок и вытер слезы.
Даш Аколь потерял сознание и спустя час умер.
Весь Шираз оплакивал Даш Аколя.
В тот же вечер Марджан поставила перед собой клетку с попугаем и стала рассматривать его яркое оперение, кривой клюв и круглые невыразительные глаза.
Неожиданно попугай заговорил грубым голосом, голосом бродяги Аколя:
– Марджан, Марджан… ты губишь меня… Кому я скажу об этом?.. Марджан… любовь к тебе меня убила!
Глаза Марджан наполнились слезами.
Что-то ужасно холодно, хоть я и набросил пальто на ноги!.. Какой резкий ветер на улице! Правда, не холоднее, чем было вчера… Откуда это так дует? Из разбитого окна или из щелей в двери? А какой мерзкий запах от керосиновой печи! Аббас разворчался: «Мы окоченели от холода!» Он стоял у самого окна и раскладывал буквы в наборные кассы. Нет, я совсем не жалею, что бросил работу, к черту такую работу! Комната, полная дыма, всегда надутый Асгар, копоть, которая пристает к рукам и деньгам, стук машин, не замерзающая от грязи вода в бассейне, вечные склоки, болтовня и озорство парней, шашлычник Хак Дуст, холодная постель… И никуда не скрыться от всего этого. Нет, я ничего не потерял, бросив эту работу!
Почему я никак не могу уснуть? Наверное, мешает луна. Не нужно ворочаться с боку на бок. Просто я разнервничался. Надо все забыть, даже себя, вот тогда уснешь. Но прежде чем забыться, следует понять: кто же я? Даже если я все позабуду, надо понять, кто я. Я действительно не пойму, что я такое. Не знаю… Все «я»… «я»!.. Ах, это проклятое «я»! Вчера, едва голова моя коснулась подушки, я сразу же перестал что-либо соображать. Обо всем забыл. А сегодня?! Должно быть, это потому, что завтра я уезжаю в Исфахан. Но ведь я не впервые отправляюсь путешествовать! Ха, всякий раз, когда мы с ребятами собирались поехать в Эвин или Дараку, ночью у меня случалась бессонница. Однако на сей раз это не обычное путешествие, не временная поездка. Не знаю: тревожит ли меня что-нибудь или просто расхотелось ехать? Что я здесь оставляю? Просто я ленивый человек. Почему мне не сидится на одном месте? Реза Саруки, с которым мы работали в типографии «Бадахшан», теперь стал метранпажем, он как сыр в масле катается, доволен и весел. Я же всегда не у дел, всегда в долгу как в шелку. Если у меня и бывает работа, все деньги, которые мне причитаются, я умудряюсь израсходовать, даже не успев их получить.
Теперь я понял. Этот холод идет не с улицы или еще откуда-то. Он во мне. Будь что будет! И вечно этот холод… Согнувшись, я должен тащить на себе бремя жизни. Нужно идти до конца. Почему нужно? Для чего? Для того, чтобы донести груз до цели! А в чем эта цель?! У меня сильные руки, в жилах кипит горячая кровь, жар доходит до кончиков пальцев. Я живу! А жить так, как здесь, я смогу и в любом другом месте. В другом городе.
Как громаден и занимателен мир! Правда, теперь повсюду волнения, беспорядки. Сейчас, судя по известиям в газетах, не очень-то спокойно… А все же война расшевелила людей. Ведь вода, застаивающаяся в яме, начинает портиться…
А что, если поехать в Саве? Сесть им на шею? Никогда!.. Я ничуть не соскучился по отцу и его жене. Да и они не жаждут меня видеть. Не знаю, сколько еще наплодили они мне сестер и братьев. Тошно! Не потому, что отец привел при моей матери еще вторую жену… Всегда у него течет из носу на усы. Глаза как горошины, так и буравят тебя из-под густых бровей. Почему у него в карманах всегда припасены конфеты? Он втихомолку сосет их и никому не дает. Нет, я не похож на отца. В его глиняном замызганном доме с косыми полками, низким сводчатым потолком все перемешалось – крики детей, мычание коров, блеяние овец, кудахтанье кур и кукареканье петухов. А как нагло и с какой бранью он лупит крестьян! С раннего утра и до поздней ночи он бранится и ко всем придирается. Тот хлеб, который он добывает, – это не хлеб, это гадость! Мне там не место. Я нигде не нахожу себе места.
