Не успел ученый закрыть глаза, как увидел, что судно охватил огонь. Сам он стоял за кафедрой на палубе, одетый в женское платье, в то самое сари, что было на индийской женщине с золотыми кольцами в ушах и носу, и говорил страстную речь о пользовании спасательными жилетами; вокруг царила невероятная суета, раздавались свистки, звон колоколов… Сеид Насролла вынужден был говорить все громче и громче. Во время речи он доставал из портфеля фотографии и разбрасывал их. Пассажиры в отчаянии бросались в море. Но громадные рыбы со злыми глазами перегрызали их пополам, и море вокруг корабля было сплошь усеяно растерзанными трупами. Вдруг Сеид Насролла увидел, что его семья вместе с иранцем, знающим английский язык, сидит в черной шлюпке, на которой написано белыми буквами: «Оксфорд», и этот иранец гребет неизвестно куда.
Когда же пламя коснулось его самого, он тоже бросился в море. Но в этот момент громадная, страшная рыба с горящими глазами прыгнула на него, навалилась ему на грудь и четырьмя зубами, похожими на кирпичи, сжала так, что он потерял сознание…
Наутро слуга-индиец обнаружил в каюте тело Сеида Насролла в спасательном жилете, сдавившем ему горло…
Два месяца спустя в переулке Хаммаме Вазир у памятника Сеиду Насролла собралась огромная толпа. Ученый стоял на пьедестале, прижимая одной рукой к животу портфель, а другой – указывая на Индию. У его ног была изображена поверженная летучая мышь – символ невежества. На трибуне, сооруженной у подножия памятника, с печальным лицом стоял господин Хаким Баши Пур и произносил пространную речь о заслугах покойного. Он то и дело возвращался к ужасной, незабываемой трагедии, происшедшей с ученым, и назвал смерть Сеида Насролла, этого величайшего философа нашего времени, этого кладезя знаний, восьмой утратой после смерти семи великих греческих философов. Затем, обратившись к молодому поколению, Хаким Баши Пур сказал:
– Вы должны всегда следовать примеру, поступкам, речам и мыслям этого великого патриота, который на пути служения родине показал невиданную самоотверженность и преданность и в конце концов вкусил сладость жертвы. Священный долг каждого патриота – сделать своим идеалом образ этого прекрасного литератора и выдающегося ученого. Мы должны гордиться существованием подобных людей, преданных нашей стране, и должны стремиться к тому, чтобы на пути служения родине и просвещению… (Здесь у него перехватило горло.)
Я хочу предложить Академии переименовать переулок Хаммаме Вазир в проспект Патриот во имя любви, которую я испытываю к настоящему персидскому языку и земле своих дедов и прадедов, предлагаю также называть покойного Сеида Насролла «Пируз Яздан» и дать ему прозвище Патриот.
Не заблуждайтесь, Сеид Насролла не умер; благодаря самоотверженности, которую он проявил во имя родины, он занял достойное место в сердцах людей. Как говорил Саади:
В заключение я хочу просить начальство собрать пожертвования на приобретение судна «Валеро», которое стало местом гибели покойного, чтобы поставить его в музее просвещения…
Потом Хаким Баши Пур достал из портфеля пачку фотографий Сеида Насролла, сделанных перед путешествием, и бросил их в толпу собравшихся. Люди кинулись ловить фотографии, вырывали их друг у друга, а схватив, прятали на груди. Потом юноши, рыдая, со стесненными сердцами разошлись кто куда.
Хаджи Морад ловко спрыгнул с саку, отряхнул сюртук, потуже затянул серебряный пояс, погладил окрашенную хной бороду и позвал приказчика Хасана. Они заперли лавку. Хаджи извлек из широкого кармана четыре крана и дал их низко кланявшемуся Хасану. Тот повернулся и, насвистывая какую-то песенку, широко зашагал по улице и вскоре смешался с толпой. Хаджи Морад на ходу накинул на плечи коричневое аба, которое он держал под мышкой, и степенно двинулся в путь, поскрипывая новыми туфлями. Встречавшиеся на его пути лавочники почтительно приветствовали его.
– Здравствуйте, Хаджи! Как поживаете, Хаджи? Все никак не соберусь навестить вас, Хаджи! – раздавалось со всех сторон.
Он слушал внимательно, особенно радуясь слову «хаджи». Он гордился собой и, отвечая на приветствия, высокомерно улыбался.
Морада, хотя он и не побывал в Мекке, называли хаджи. А вышло это вот как. Отец его умер, когда он был еще ребенком, а мать, выполняя волю мужа, продала все имущество, обменяла деньги на золото и вместе с детьми отправилась в Кербелу. Спустя два-три года золото кончилось, и им пришлось побираться. Одному Мораду с неимоверными трудностями удалось добраться до своего дяди, жившего в Хамадане.
Вскоре дядя умер, а так как у него не было других наследников, то все его имущество вместе с лавкой и именем Хаджи перешло к племяннику.
