Грустный и задумчивый вернулся Сеид Насролла в свою каюту. Чтобы приглушить наружный шум, он запер дверь и опустил портьеру. Было душно, но Сеид Насролла не догадался включить электрический вентилятор. Он взял карандаш и бумагу, намереваясь набросать кое-какие заметки к своей философской речи, мысли его были рассеянны. Он что-то писал, но все ему не нравилось. Потом Сеид Насролла вчитался в написанное: «Родина – это я! Моя цель – пропаганда того великого вождя, который с помощью кровососных банок сосет кровь народа. Цель всеобщего обучения – вовсе не обучить народ грамоте, все делается лишь для того, чтобы люди могли читать в газетах восхваления ему и Хакиму Баши Пуру, чтобы они думали по-газетному и говорили по-газетному, чтобы забыли старый литературный язык, самый благородный персидский язык! Это такие дела, каких не совершали ни арабы, ни монголы! Он хочет навязать народу такие искусственные слова, которые не известны ни знати, ни простонародью – ни царю Ксерксу, ни простому смертному Мешеди Хасану. Все – выдумки, все – ложь! Свои личные интересы он выдает за священные интересы родины. Откуда он явился и какое он имеет право лучше меня определять, в чем заключаются истинные интересы родины?»
Сеид Насролла перечитал написанное – неужто он сошел с ума? – потом ядовито усмехнулся. До сих пор он никогда ничего подобного не то что не произносил, даже не думал! Может быть, им движет какая-то таинственная сила или это путешествие изменило образ его мыслей? Вероятно, все это от бессонницы! В конце концов он изорвал исписанный листок.
Но вот утих однообразный грохот подъемного крана. Судно снялось с якоря. Сеид Насролла оделся и вышел на палубу. Увидев пассажиров, он успокоился, так как до этого решил, что его оставили на судне одного.
Угрожающе клубились темные облака, закрывая полнеба, вдали мерцали огни гавани. Вода в море была черной как смола. В той части неба, которая была чистой, Сеид Насролла распознал Большую и Малую Медведицу. На горизонте показалась луна. Ее свет падал на черную воду и казался серебристой рекой, мчавшейся навстречу кораблю; воздух был тяжелый и душный.
У Сеида Насролла сжалось сердце. Но волнение скоро улеглось, и на смену ему пришло ощущение полного покоя, будто он впервые помирился с природой. Вся прошлая жизнь показалась ему далеким, непонятным сном. В душе проснулись какие-то ребяческие чувства, они смешались с ощущением одиночества и отчужденности, и Сеиду Насролла стало до боли жаль себя. Тяжелым шагом он вернулся в каюту, взял перо и бумагу, подумал немного и написал: «Индия всегда была колыбелью персидской литературы. В эту эпоху, под сенью венценосного отца, с каждым днем растущий прогресс просвещения…»
Больше ему ничего не приходило в голову. Тогда он решил литературно описать лунный свет на море. Снова Сеид Насролла взял перо. «Черная как смола вода грохотом вызывает на битву корабль, а луна на краю неба, разбросав по морю свою серебристую кольчугу, улыбается, словно бесстрастный свидетель», – написал он. Но это ему тоже не понравилось. Ему казалось, будто какая-то неведомая сила поглотила все его мысли, все его философские познания. Потом Сеиду Насролла захотелось написать письмо жене, но он почувствовал головную боль. Неожиданно взглянув на потолок, он увидел там спасательные жилеты. Сеид Насролла встал, запер дверь каюты, закрыл на окнах деревянные ставни и опустил занавески. Когда Сеид Насролла убедился, что защищен со всех сторон, он осторожно снял один из спасательных жилетов и взвесил на руке. Это были четыре легкие, прямоугольной формы, пробковые пластины, скрепленные грубой серой материей. Он осторожно просунул голову между пластинами. Две из них оказались у него на груди, а две – на спине наподобие заплечного мешка. Сеид Насролла подошел к инструкции, посмотрел на рисунки и затянул завязки так, как там было показано. Жилет плотно охватил его тело. Затем он повернулся к зеркалу и стал себя рассматривать.
Сеида Насролла испугала бледность, покрывавшая его лицо. Он решил, что похож на осужденного преступника, который в ожидании смертной казни многие и многие месяцы провел в тюрьме, страдая от голода и бессонницы. Он вспомнил сон и на мгновение представил себе, в каком жутком положении окажется, если упадет в воду! Его охватила дрожь, колени ослабели, зубы так застучали, что он сам услышал их лязг. Ученый пощупал пульс. Несколько раз непроизвольно он произнес: «Валеро… Валеро!..» Голос был хриплый. Сильно болела голова. Сеид Насролла в душе уже попрощался с женой и сыном, в глазах закипели слезы, и он отошел от зеркала, чтобы по крайней мере не видеть себя. Он хотел снять жилет, но вспомнил, что надевать его в момент опасности – нелегкое дело, и из предусмотрительности решил спать в нем. Сеид Насролла обливался холодным потом и чувствовал сильное недомогание. Он принял две таблетки аспирина и, читая молитву, лег на бок на койку. Лежать было очень неудобно, но Сеид Насролла не обращал на это внимания и считал удары сердца, которое учащенно билось.
