Слепой цирюльник [litres] полностью

– Ну… да – и в то же время нет, – ответил Морган, неловко поерзав. – Во всяком случае, оно началось. О, я признаю, что в некотором смысле оно спасло нам жизнь, потому что старые парки, вечно сующие нос не в свое дело, были наконец за нас, однако я бы предпочел, чтобы они спасли нас каким-нибудь иным способом… Вы ведь отметили, что я сегодня не особенно жизнерадостно выгляжу. Наверное, вы также обратили внимание, что я пришел без жены? Она должна была встретить меня в Саутгемптоне, но в последний момент я отправил ей радиограмму с просьбой не приезжать, потому что я испугался, вдруг кто-нибудь из пассажиров…

Доктор Фелл сел прямо.

– Если уж я начал об этом рассказывать, – произнес Морган с усмешкой, – то, наверное, придется договорить. К счастью, мы не продвинулись дальше первой картины, в которой Шарлемань читает пролог. Роль Шарлеманя исполнял я. У Шарлеманя были длинные белые бакенбарды; его достопочтенную голову украшала золотая корона, усыпанная бриллиантами и рубинами; могучие плечи окутывала багровая мантия, отделанная горностаем; широкий меч в драгоценных ножнах висел на поясе, а живот под кольчугой был сделан из четырех диванных подушек, дабы придать ему embonpoint[54]. О, я был Шарлемань!

Шарлемань читал пролог, стоя за подсвеченным полупрозрачным экраном в глубине сцены, словно в высокой раме картины. Н-да. Как бы не так! Мистер Лесли Перригор только что завершил свою страстную речь, длившуюся ровно пятьдесят пять минут. Мистер Перригор сказал: это представление – именно то, что нужно. Он выразил надежду, что зрителей, разум которых сделался вялым из-за тлетворных миазмов Голливуда, взбодрит освежающая волна, пока они будут смотреть эту волнующую драму, где в каждом жесте отображено движение человеческой души. Он велел смотреть внимательно, даже если они не смогут в полной мере оценить все нюансы этой драмы, утонченные слияния и ошеломительные обертоны сюжетной линии, дерзновенные гармонии метафизических исканий человека, какие только и найдешь в наши дни на самых сильных страницах Ибсена. Еще он высказал множество комплиментов доблести Шарлеманя. О, я был Шарлемань!

Когда наконец у Перригора закончилось дыхание, он умолк. Раздались три гулких удара. Капитан Вальвик, несмотря на все усилия его остановить, заиграл в качестве увертюры «Марсельезу». Боюсь, занавес поднялся чуточку рано. И вместе с восемью десятками других зрителей мистер Перригор увидел, как полупрозрачный экран ярко засиял в темноте, переливаясь богатыми красками. Он увидел достопочтенного Шарлеманя. И еще он увидел свою жену. Налицо было… э… утонченное слияние и ошеломительные обертона сюжетной линии. Да. И это был тот самый миг, когда кольчуга не выдержала, и диванные подушки вылетели из-под нее, словно ими выстрелили из ружья. О, я был Шарлемань! Наверное, теперь вы понимаете, отчего я не потрудился вставить это в основной рассказ. У меня нет никаких сомнений, что публику взбодрила освежающая волна, пока они смотрели эту волнующую драму, где в каждом жесте отображено движение человеческой души.

Морган сделал хороший глоток пива.

Доктор Фелл отвернулся к окну. Морган видел, что его плечи дрожат, словно от потрясения и негодования.

– В любом случае это нас спасло и раз и навсегда спасло дядюшку Жюля. Раздавшийся гром аплодисментов порадовал всех, кроме, вероятно, мистера Перригора. Такого мгновенного успеха не знал еще ни один театр, представление в котором длилось ровно столько, чтобы успели опустить занавес. Театр марионеток в Сохо будет ломиться от публики до конца дней дядюшки Жюля, будь он пьяный или трезвый. И остальные торжественно заверили нас, что мистер Лесли Перригор, какие бы чувства ни испытывал по этому поводу, никогда не напишет в газетах ни одного порочащего его слова.

Клонящееся к закату солнце распласталось по ковру, осветив сверток в коричневой бумаге, лежавший посреди стола. Прошло немного времени, и доктор Фелл отвернулся от окна.

– Значит, – заметил он, пока его лицо приобретало естественный оттенок и сам он понемногу успокаивался, – значит, все завершилось благополучно? Только, наверное, не для мистера Перригора и не для Слепого Цирюльника.

Доктор Фелл разложил перочинный ножик и взвесил его на руке.

– Да, – подтвердил Морган. – Да, за исключением одного. В конце концов – какую бы игру ни вели вы лично, – мы до сих пор не знаем того, что чертовски важно. Мы не знаем, что случилось на борту лайнера, хотя и понимаем, несмотря на все эти дурачества, что произошло убийство. А в убийстве нет ничего веселого. И Кёрт так и не вернул свою кинопленку, а для него и некоторых других, несмотря на всю нелепость, это невероятно серьезно.

– Правда? – пробурчал доктор Фелл. – Ну-ну! – произнес он, словно извиняясь, и подмигнул. – Если это все, чего вы желаете…

Он вдруг протянул руку через стол и перерезал перочинным ножиком веревки на свертке.