Нести ее пришлось, конечно, мне одному. Тонс только помог закинуть на плечи, похлопал по спине, типа «держись».
Пока донес, вспотел и вымотался. Спускаться приходится очень осторожно, чтобы не полететь за такой тяжестью по откосу. Разбиться она, конечно, не разобьется. Но и сил на новый рывок уже нет.
Наконец этот трудный, но невероятно счастливый для меня день подошел к концу. На стоянке с огромным моим облегчением шкуру с меня сняли и скинули в какой-то аналог подвала, открытый Тонсом в глубине куста. Если бы пришлось прямо сейчас ее доводить до товарного вида перед просушкой, срезать остатки, натирать солью — точно взмолился бы об отдыхе.
Очень хорошая маскировка подвала, глубину не успел заметить, но холодок прошелся по натруженным рукам, воздух внизу реально холодный.
Нашелся здесь и родничок, тоже упрятанный в специально выкопанной яме. Струйка воды стекает по деревянному желобку откуда-то из стены и льется на дно, забранное камнями.
Там Тонс дал мне ведро и кадку, чтобы набрать воды и помыться, еще какую-то глину вместо мыла. Пока я мылся и стирал одежду, отчищал сапоги, он снова подошел и удивил меня по-хорошему.
В руках у него оказался комплект одежды — рубаха, куртка и штаны с поясом, даже пара небольших кошелей из ткани с кожей присутствуют на нем. Рядом поставил мокасины, какие носит сам, только размером побольше.
Все стало понятно. Я принят на работу и зачислен на довольствие, мне выдана строго положенная в этом месте рабочая одежда.
— После спасения на дереве, пожалуй, это главное событие за все время в новом мире. Теперь я почти официально принят в человеческое общество одним из самых непростых его членов.
Почему мне в голову пришла такая мысль?
Очень просто. Я успел заметить, как ловко и виртуозно Тонс владеет ножом для разделки туши, как ножи играют вокруг его пальцев, пусть и одной левой руки. Разницы для Охотника нет никакой, левая или правая, настолько движения эти неуловимы и смертоносны.
Настоящий мастер в работе с острыми предметами.
Тонс, конечно, специально показал мне свой высочайший уровень. Да и двигается он, прямо как японский ниндзя из кино, копье в левой руке летает, образуя неприступный круг вокруг его ничем не выдающейся фигуры. Этот урок он показал мне на обратной дороге, пока я изнемогаю под весом трофея. Типа, не переживай, я со всеми врагами разберусь, пока ты мне не можешь помочь.
Ну так я и не переживаю, особенно после того, как перехватил его взгляд. Карими, самыми обычными глазами на меня смотрит сама Смерть, настолько его взгляд кажется равнодушным и неподвижным.
Скорее, не взят на работу, а назначен работать под его непререкаемым руководством.
Безропотно и много работать.
Этому его решению я просто очень рад.
Вчера я упал спать, вообще не глядя по сторонам, утомленный до крайности необыкновенно насыщенным днем.
Победой над Зверем, встречей с Тонсом, невозможностью нормально объясниться, нервами и — самое главное — той непрекращающейся кропотливой и утомительной возней со шкурой.
Просто рухнул на тощий жесткий матрас, набитый духовитым сеном, в одном из двух шалашей и сразу отрубился, не успела голова коснуться замурзанной подушки с тем же сеном. Впрочем, ее грязное состояние я разглядел только с первыми лучами Светила. Спал, как мертвый, ничего не снилось. Насекомые тоже не кусали, как я боялся.
В шалашах по краям разложена пахучая трава, которая не дает собираться насекомым. Об этом я узнал немного попозже, но не в этот день.
В новой одежде, приятно льнущей к телу, спать гораздо удобнее, чем в синтетике и пластиковых сапогах. И спать удобнее, и ходить тоже, так что с этим делом у меня все неплохо получилось.
Я уже узнал десяток слов и переоделся в местную одежду — быстро вживаюсь в новый мир.
Но такое мое блаженное состояние продлилось не так долго, как я хотел бы. Охотник разбудил меня самым ранним утром, вокруг едва рассвело, Светило еще и не показалось из-за горизонта. И сразу вручил в руки довольно допотопную лопату. Он протянул ее мне, протиравшему глаза спросонья, назвал лопату новым словом — *себе* — и показал, что буду я копать, тоже обозначил это слово — *себеть*.
— Несложно у них тут со словообразованием, это радует несказанно, — успел подумать я, разглядев наконец недовольное лицо хозяина стоянки.
Ни тебе пожелания «доброго утра», ни завтрака, ни чашечки кофе, только недовольный жест, типа, много спишь, а дела сами по себе не сделаются. Здесь жизнь сама по себе сурова, всегда нужно много работать и мало спать.
Ладно, хоть с едой ограничений нет, нарубался вчера на славу.
Ну, про мало спать я немного загнул, легли по шалашам с последним лучом светила, не знаю точно, но где-то около семи-восьми вечера по моим понятиям. Со временем я немного разобрался с распорядком и временем, но пока все понимаю очень приблизительно.
Встаем тоже примерно в четыре часа или немного попозже, так что свой восьмичасовой сон я получаю, еще и после обеда можно прикорнуть на половину часика или целый час, пока в животе переваривается тот же кулеш.
