И в этом смысле неодетая девушка, расположившаяся в створе окна, как окорок на витрине, не более аморальна, чем машина, выставленная в автосалоне. Материализованная часть программных символов, через которую бизнес-идея конвертируется в деньги.
Вот как бы ему с сервизами что-нибудь подобное придумать?
Тьфу, чёрт, хорошенькие же мысли в голову лезут! Нашёл время! Наташка вон — вполне себе удовольствие получает. Не от девок, конечно, куклами раздетыми в окнах сидящих. И не от гимнасток голеньких на сцене — вряд ли она что нового тут откроет. А от общей атмосферы — полуфестивальной-полуопереточной. И похотливой.
Интересно, а Настя тогда всеми этими зрелищами вовсе не разогревалась. А наоборот — то ли искренне скучала, то ли изображала скуку. Но от неё веяло таким ощутимым холодком неприятия, даже отторжения, что они довольно быстро смотались отсюда на каналы и в старые кварталы.
А ведь не была Настька ханжой, ой, не была…
Вот, он снова подумал о ней. Почему-то вспоминается о ней всё чаще. И её глазами на разное смотрится. Хотя уж, казалось бы, тут-то она откуда всплыла, в этом Квартале, будь он неладен! Не её ведь это!
Зато он, Виктор, кажется, возвращается к ней. Правда, лишь в мыслях. Но всё чаще.
Глупо.
Всё равно уже ничего не изменить…
И он вдруг порывисто развернул к себе Наталью и жадно впился в её губы поцелуем…
* * *
Звонок раздался поздно вечером.
Я уже собирался спать, задержался немного в интернете, читая последние сообщения на одном из форумов. Как часто это происходит в рунете, вся дискуссия очень быстро свелась к склоке, к взаимному обвинению в некомпетентности, в любительщине и плохой учебе в вузе. Нет, американцы с европейцами в этом смысле более терпимы и более содержательны. Потому что спорят по понятиям. Без всякого уголовного слэнга — по понятиям. Определяются сперва в них, затем излагают свою мысль, затем ждут и лояльно встречают конструктивную критику.
У наших же всё наоборот. Сначала идет некий постинг с отображением основной идеи. А затем все начинают разбираться, что имелось в виду и насколько правомерно употребление тех или иных определений. К моменту, когда наступает пора дискутировать о выводах — о самом главном — оппоненты уже успевают переругаться, обозвать друг друга 'слесарями' — почему именно название этой почтенной профессии стало ругательным? — запрезирать противную сторону… И закончить дискуссию с гордым сознанием, что если до истины и не добрался, то уж хотя бы противнику по морде дал.
В тот вечер я как раз успел отследить новый разговор на тему психологического приспособления людей к сгустившейся в последние годы в мире атмосфере террора, когда раздалась трель телефона.
— Добрый вечер, Антон Геннадьевич, не разбудил? — произнес солидный голос. — Это Виктор Серебряков, муж вашей пациентки, Анастасии Серебряковой.
Значит, Настя всё-таки убедила его обратиться ко мне. Представляю, чего это ей стоило!
— Здравствуйте, Виктор Николаевич, — ответил я осторожно. — Я не сплю. Впрочем, ради разговора с вами я бы с удовольствием проснулся.
На том конце эфира недолго помолчали. Это было хорошо: значит, я зацепил его внимание — он не сразу нашёлся, что ответить на фразу вежливую, но слишком предупредительную. До глупости предупредительную. А зачем он глупит? — в это время усиленно раздумывает собеседник.
— Мне Анастасия передала ваше приглашение встретиться, — очевидно, так и не найдясь с ответом, нейтральным тоном сказал Серебряков. — Я, правда, не очень понимаю, зачем. Умом никто из нас, слава богу, не тронулся, никто не умер, в психологической помощи лично я, скажем, не нуждаюсь…
Как обычно. Защитная реакция всегда такая: усиленно отстаивать 'здоровость' своего сознания. Хотя не без оснований говорят, что здорового сознания в строго медицинском смысле вообще не встречается. Слишком сложен человек. В его мозгу всегда присутствуют мысли, которые могут стать профессиональной пищей для психиатра. Но говорить это сейчас нет смысла.
— Есть вещи поважнее смерти, — ответил я.
Пауза.
— Например?
— Жизнь, — сказал я просто.
В трубке хмыкнули. После ещё одной паузы Серебряков сделал попытку контратаки:
— Это трюизм.
Я был готов к чему-то подобному. В конце концов, я действительно не открывал Америки. Но мне, как советовал радистке Кэт незабвенный Штирлиц, надо было заставить его 'сломаться на ребёнке'.
— Не более, чем любая жизнь, — ответил я. — Например, жизнь вашего ребёнка.
— При чём тут ребёнок? — недовольно буркнул Серебряков. — По ребёнку мы как-нибудь сами договоримся…
— Конечно, — согласился я. — Только оба варианта — убийственны. Ваш сын будет расти либо без матери… — я сделал паузу, — либо с чужим отцом.
Удар был нанесен метко. 'Чужой отец' — это очень болезненное понятие для мужчины. Если, конечно, на месте семьи ещё не пепелище. Засыпанное, как Карфаген, солью ненависти. Пусть нечто треснувшее, но всё же пока стоящее.