Серебряков молчал, явно перекатывая услышанное в мозгу. Если принимать то, что Анастасия о нём рассказывала, он до окончательного разрыва не дошёл. Просто не по его это характеру. Подумаешь, увлечение посторонней женщиной. Сперва мимолётное и необязательное. Затем переросшее в нечто большее. Но всё же не равноценное отношениям с женой…
Скорее всего, он просто не занимался ещё этим вопросом всерьёз. Если бы не тот случайный звонок жены на московскую квартиру, он, возможно, ещё какое-то время плыл по воле обстоятельств…
Серебрякова просто случайно выбросило на берег в неуютной ситуации.
Кто ему эта посторонняя женщина? Любит ли он её? Или просто — вот так оказался во власти обстоятельств, а теперь собственный характер не позволяет ему отступить?
Это надо выяснить, Ибо отступить можно всегда. Не всегда нужно, это верно. Но стоит время от времени подержать в голове мысль о том, что в своё время Кутузов сдал Москву Наполеону. И где был через три месяца после этого Наполеон и где — Кутузов? Кто кого гнал по морозу и снегу?
На войне иногда бывает так, что умереть на своём месте, но не отступить — и есть высшее требование стратегии. Но именно там куда чаще возникает противоположная ситуация: именно стратегическая необходимость отступить, дабы, потеряв что-то тактически, выиграть битву или войну в целом.
А уж в мирной, тем более семейной жизни именно уступка чаще всего и становится стратегической победой. Не для того или иного супруга, а для семьи же.
У моих нынешних подопечных дела были хоть и плохи, но до сожжения Москвы дело пока не дошло. Если продолжить ту же аналогию, не было ещё даже Бородинской битвы. 'Наполеон', хотя и нарушил границу, но не прощаемых разрушений ещё не нанёс. И если согласится на возврат домой и небольшую контрибуцию, то противоположная сторона готова будет его простить.
По крайней мере, уже готова, раз заставила Виктора обратиться к мне.
Теперь самое главное — убедить Серебрякова в необходимости отступления. Но так, чтобы не затронуть его гордости и чувства собственного достоинства. Сделать так, чтоб в душе он своё отступление принимал за наступление, за победу. Или, на худой конец, за отступление почётное, 'со знамёнами и оружием'.
И в этом могла помочь только мысль о Серебрякове-младшем. Который, едва начав жизнь, уже вмешался в расклад психологических векторов двух моих сложных клиентов.
— В общем, — сторожко снова начал Серебряков. — Анастасия тут передавала ваше приглашение подойти побеседовать. Я, правда, как уже сказал, не вижу в этом большого смысла. Но и её лишний раз расстраивать не хочу…
Ну вот, начало уже внушает надежду. Не хочет расстраивать — значит, жена всё ещё значит достаточно много.
То, что такой человек, как Серебряков, в такой ситуации, как у Серебрякова, уже идёт навстречу жене, — замечательный признак. Это показывает, что мосты не сожжены. Это означает, что ни она сама, ни её душевное здоровье, ни — прежде всего — её мнение о нём ему не безразличны. И значит, есть материал, из которого можно снова сшивать надорванную ткань семьи.
Поэтому я молчал. Вынуждая его ещё дальше заходить в глубину, где не будет уже спасительного берега с возможностью сказать: 'А, теперь уж всё равно! Отступать всё равно некуда!' Ибо как раз вот эта невозможность — или внушённая самому себе невозможность — отступить и является чаще всего именно спасительным берегом для таких вот мужчин, как Серебряков. Которые не умеют и не желают каяться за свои ошибки. А прячутся за формулу князя Святослава: 'Уже нам некамо ся дети, волею и неволею стати противу…' Мёртвые сраму не имут!
А ты нам не нужен мёртвый! Ты нам нужен живой и, по возможности, возвращённый в то состояние, в котором пребывал, когда ухаживал за женой. Когда влюблял её в себя. Когда женился на ней и был с нею счастлив.
Впрочем, эти построения страдали одним недостатком. Они базировались всего лишь на информации и оценках Анастасии. А она может и заблуждаться. Как в силу пристрастности, так и просто потому, что сознание не желает смириться с потерей. И все явления интерпретирует так, чтобы подпитывать сохраняющуюся надежду.
Впрочем, это выяснится сейчас же — готов ли её муж хотя бы теоретически сохранить семью, или путь назад он предпочтёт отрезать.
Так что я молчал.
— …Словом, я готов подойти, выслушать, что вы предлагаете. Вот только… — Серебряков замялся. — Я бы не хотел сейчас увидеться с Настей. Знаете, эти разборки, упрёки… не хочу. Что сделано, то сделано, вопрос закрыт.
О, господи, снова! Но я молчал. Он должен сам все сказать до конца. Он-то не понимает, что этой просьбой насчет жены сам открывает ворота крепости!
— В общем… — снова это 'в общем', отражающее замешательство. — Давайте поговорим без неё, наедине, так сказать. А дальше уже я буду делать выводы.
Это он фактически прибегает к моей помощи. Ещё шажочек в нужном направлении!