– А я в детстве с родителями жил на Васильевском, – начал вспоминать Ничушкин. – В нашем доме обитал поэт – интеллигентный, аккуратный такой, кудрявый, в очках. Мама им восхищалась и говорила, что весь он неземной, его любой обидеть может. А потом я узнал, что это он написал песню «Сижу на нарах, как король на именинах».
– Как его хоть звали? – спросил Курочкин. – Потому что я думал – это народное творчество.
– Да уж не помню,– рассмеялся Ничушкин.– Не знал вовсе, а потому и не помню[31]. Да от меня до поэзии – как до Луны… Даже еще дальше…– Альберт Семенович задумался, очевидно, подбирая, гиперболу[32], но ничего придумать не смог и объяснил: – Я же с детства мечтал стать бандитом.
– И почему не стал? – изобразил недоумение Сорин.
– Почему не стал?– удивился наивности собеседника Ничушкин.– Я еще в школе, то есть на улице, слышал феню и запоминал красивые слова: перо, волына, лавэ… На английском училка меня спрашивает: «Почему ты неправильно читаешь? Тут же не „лавэ“ написано – „лав“. Как это слово переводится?» Ну, я ей и говорю: «Переводится „бабки“, то есть „деньги“». Всему классу весело, а училка громче всех смеется. Она молодая была – сразу после института к нам. В лосинах на уроки являлась, все на ее ноги пялились. А я думал: «Только приди в наш двор, я пацанам скажу, и они тебя вмиг за гаражи затащат». Но не сбылось. Зато после школы вопрос передо мной не стоял: был принят в бригаду. Все в институты подались, а я в рэкетиры… Только очень скоро выяснилось: детские мечты не всегда совпадают с реальностью. Недолго мы резвились: бригаду повязали, но меня никто из пацанов не сдал, а когда на допросах их менты трясли, мол, кто такой Ничушкин, все отвечали, что не знают такого. А когда им предъявляли оперативные снимки, вспоминали: «Кажись, это Алик или Эдик, он для нас за пивом и сигаретами бегал в ларек». Короче, откосили меня.
– А ты про бандита по кличке Хомяк слышал что-нибудь? – вспомнил Курочкин.
– Хомяк… Хомяк… – начал вспоминать Альберт Семенович. – Точно, был такой… Крышевал сутенеров или сам сутенером был… Нет, тот был Суслик… Точно, сутенер. Он начинал с того, что отвез в Турцию свою жену, ее сестру, тещу, подругу тещи с дочкой и сдавал с почасовой оплатой… Свозил их туда раза три-четыре, а потом развелся, кинул всех своих девчонок. Они потом без него по накатанной дорожке летали туда-сюда-обратно. Тещу, как я слышал, там потом украли: наверное, какой-то турок в нее влюбился и решил на халяву пользоваться. А может, она на турецких трассах своим немолодым телом торгует.
– Я про Хомяка спрашивал, – напомнил Курочкин.
– Про Хомяка? – переспросил Альберт Семенович и задумался. – Точно! – наконец вспомнил он. – Был такой. Здоровенный бугай! Тоже начинал как сутенер, а потом в бригаде беспредельщиков оказался. Они его брали на выезды для мебели. Приезжают какого-нибудь барыгу трясти и выставляют вперед этого шкафа. Но ту бригаду вроде местные перестреляли, потому что ты хоть и по беспределу ходишь, но в городской общак скидываться обязан.
– Бригаду Хомяка пересажали всю, – наконец-то вступил в разговор хозяин дома, который закончил раздавать карты. – Хомяк свое оттарабанил. Что с ним было потом – мне доподлинно неизвестно, но он все время просил у меня в долг… А неделю назад его застрелили…
– Значит, я заходчик, – приступил к игре Ничушкин, – мои шесть пик, как положено.
Он заглянул в свои карты и негромко запел:
– Семь червей, – включился в игру Курочкин.
Ничушкин смотрел в свои карты и размышлял.
– Замочили Хомяка, значит, время ему пришло… То есть срок ему вышел, – пожал плечами Альберт Семенович и продолжил песню:
– Мизер, – наконец произнес Евгений Аркадьевич.
Соперники сбросили свои карты на зеленое сукно стола.
– Что сейчас вспоминать всех этих Хомяков и Сусликов, – поморщился Ничушкин, – мы все живые и здоровые. Слава богу, как говорится.
– Я с Хомяком в одном классе учился, – объяснил хозяин дома. – Потом мы с ним обменник открыли. И меня подхватил Карпоносенко, предложил работать на него. То есть на его банк или на его карман, что одно и то же. Потом уж Лев Борисович меня и с тобой познакомил.
