– Да у тебя половина гостей – птенцы его гнезда, – напомнил Ничушкин. – Но тогда, тридцать лет назад, Карпоносенко был звездой. Молодой, богатый, как не знаю кто… Шикарный костюм, золотая цепь на шее… не цепь, а цепище! А еще часы золотые, сверкающий «Мерседес» и личная охрана следом на черном «Тахо». Но ведь и его грохнули недавно. Вечности все равно, кто ты – олигарх Карпоносенко или нищий Хомяк.
Альберт Семенович начал раздавать карты. А хозяин дома взял со стола пульт и нажал кнопку. Вспыхнул экран, на котором появился поэт Кислевич.
– Это точно, – согласился с поэтом Ничушкин.
– Правда, что тебя жена возила в Хорватию на нудистский пляж? – поинтересовался Курочкин.
– Вранье!– потряс головой Альберт Семенович.– Это я ее возил. Мы с ней заранее договорились, что я вывожу ее на этот нудистский пляж, уж если она себя всем показать хочет, а за это я еду в Кению на сафари один, без нее. Вот это действительно поездка была! Я лично слона замочил! И в бегемота стрелял, попал раза три или четыре, но он нырнул в какую-то лужу, а как его из болота достать, даже негры не знают. А потом я еще мулатку снял… Так она круче слона оказалась, не говоря уже о бегемоте. Такая экзотика, что словами не передать! Рост метр восемьдесят – не меньше, ноги длиннющие и осиная талия… И все время лопочет, сначала на английском, а как поняла, что я в нем ни бум-бум, то на свой родной суахили перешла. Язык у них простой, но все равно не поймешь ни фига. Я помню только то, что она кричала… Хапана, мзунгу![34] А еще на суахили слово «джамбо» означает привет… Короче, мужики, вы попали: у меня тоже мизер.
– А теперь песня! – провозгласил с экрана длинноволосый поэт. – Она называется «Песня корейских партизан».
Он покашлял и пропел на мотив итальянской партизанской песни:
Вадим Кислевич закончил выступать и начал раскланиваться. Ему аплодировали. А Вероника Сорина вручила ему букет алых роз.
Она сбежала со сцены и заглянула в бильярдную.
– Ну как вам поэзия? – поинтересовалась она.
– Хиленько как-то, – ответил Ничушкин, – можно и получше.
А Евгений Аркадьевич, глядя в свои карты, молча кивнул.
– Действительно, – согласилась Вероника, – как выяснилось сегодня, один наш охранник пишет лучше.
Она вернулась в зал. На сцене женщины обступили Вадима Кислевича, который раздавал автографы. Потом все спустились в зал. И тут же управляющий домом Николай вынес на сцену, держа над головой, диван-козетку. Литературовед Чаплинский дождался, когда мужчина удалится, и произнес торжественно:
– А теперь гвоздь сегодняшней программы – неповторимая и непревзойденная, всеми любимая и обожаемая Варвара Колпакова.
Поэтесса поднялась из-за стола, на ней было длинное шелковое платье-халат. Колпакова начала бродить по сцене от одного ее края до другого, незаметно расстегивая пуговички платья. Покончив с этим важным делом, Колпакова повернулась к зрителям и отрепетированным многократно движением резко сбросила с себя платье. В зале повисла тишина, женщины напряглись и обернулись на своих спутников, пытающихся казаться равнодушными. Только сидящая перед Гончаровым и Леной жена вице-губернатора вскрикнула испуганно и радостно:
– Ах!
На Колпаковой остались топик от ночного комплекта, ажурное белье и чулочки. Лишнего веса у служительницы Эрато[35] было много.
Поэтесса еще раз прошлась по сцене, стараясь ставить ступни ног по линии, как это делают модели на дефиле. Потом она опустилась на козетку, вздохнула, выгнула спину и медленно легла на диванчик животом вверх. Вздохнула громко, а потом еще громче произнесла нараспев:
– Гениально, – прошептал Гончаров, наклонившись к Лене, – можно даже не продолжать.
Но сидевшая перед ними Ирина Ивановна Марфина услышала. Обернулась и тоже прошептала, чтобы не мешать выступающей поэтессе:
– Помолчите! Вы что, красоты не понимаете?
продолжила Колпакова. —
Партия закончилась. Сорин подсчитал свой выигрыш и записал на грифельной доске, кто и сколько ему должен. После чего посмотрел на партнеров:
– Продолжим?
– А что мне еще остается, – ответил Курочкин, – на ровном месте почти пятьсот евро потерял.
