Дэниел написал: «Эндрю, помню три имени: Малам, Семимес, Фэлэфи. Последнее – женское».
Ответ не замедлил себя ждать: «Смею предположить, что это не подлинные имена. Они завязаны на шарик, штуковину для них, судя по всему, священную. Шарик круглый – имена круглые. Не удивлюсь, если на шарик завязан и принцип их взаимоотношений – круговая порука. Он выгоден, естественно, их лидеру, для которого шарик служит и аргументом в пользу этого принципа и оправданием его. Хотите смелую догадку? Вас они, скорее всего, именовали Дэнэдом. Дэниел, здесь не так всё просто. Об этом говорит уже то, что, пообщавшись с ними, вы „подхватили“ амнезию. В общем – поосторожнее».
«Светлая голова, даже Дэнэда вычислил», – подумал Дэниел и написал: «Вы угадали, Эндрю: для них я Дэнэд. Насчёт „поосторожнее“: утром в моё отсутствие кто-то увёз на такси Лэоэли. Соберусь с мыслями, буду искать её – обязательно найду».
Дэниел прождал Лэоэли весь день и всю ночь. На следующий день в четыре часа пополудни раздался телефонный звонок. Дэниел схватил трубку.
– Здравствуйте. Это Дэниел Бертроудж?
Незнакомый женский голос почему-то отозвался в нём тревожным волнением: он словно нёс в себе отрицание.
– Да, это я.
– Я из иммиграционной службы департамента внутренней безопасности. Вынуждена сообщить вам о трагедии, произошедшей с девушкой, которой вы дали кров.
Дэниел обмяк, откуда-то взялась тряска, в одно мгновение подчинившая себе всё его тело.
Голос продолжал:
– Её звали Лэоэли, верно?
– Да.
– Её фамилия вам известна?
– Нет.
– Нам тоже пока не удалось ничего выяснить о ней. Документов она не предоставила, назвала только своё имя и больше не промолвила ни слова.
– Что с ней? Вы можете сказать, что с ней?
– Вчера в два часа дня она выбросилась из окна шестого этажа и разбилась насмерть. До истечения срока выяснения личности её тело будет находиться в морге. Если вы располагаете информацией о ней, которая может быть подтверждена документально, пожалуйста, сообщите нам. Сожалею. До свидания.
Дэниел упал на пол… и изо всех сил сдавил голову руками, перекрыв предательские щели, через которые только что в неё продрался этот невозмутимый голос, этот невозможный голос. И его переполнило какое-то новое невыносимое чувство – чувство невозможности… невозможности того, что случилось… невозможности ничего вернуть… невозможности вернуть Лэоэли… невозможности видеть её, говорить с ней… невозможности любви, которая уже зародилась в его душе… невозможности быть. Это чувство разрывало Дэниела, и рыдания, сами собой, принялись извергаться из него, отзываясь в нём судорожными рывками плоти и бессловесного голоса…
…Дэниел стоял под душем. Слёзы смешивались с водяными струями. Мысли терялись в шуме воды. Это были мысли прощания с невозможностью.
«Я, простите… ссался, полгода ссался», – шептала ему вода голосом Эндрю Фликбоу.
«Теперь ты знаешь, что такое ссаться. И это ничего не значит, что ты не мочишься под себя. Всё равно ты ссышься. Вот уже четыре часа кряду ты ссышься. Теперь ты всегда будешь ссаться. Теперь ты вечный ссыкун. Ты будешь ссаться при каждом телефонном звонке. Ты будешь ссаться, услышав в трубке незнакомый голос, который произнесёт „здравствуйте“. Ты будешь ссаться, натолкнувшись на отражение Лэоэли в любом предмете, просто в пространстве, наяву и во сне. Мой дом – и ты ссышься. Твой дом – и ты ссышься. Наш дом… наш дом…»
«То, что в пещере произошло с моим сознанием и засело в нём, для себя я называю боязнью несуществующих глаз», – шептала вода голосом Эндрю.
«То, что сегодня вселилось в тебя в вашем с Лэоэли доме, – это боязнь несуществующего дня. Эта боязнь завтрашнего дня. Как вступить в него, если в нём не будет Лэоэли… но будет призрак Лэоэли? Это невозможно. Невозможно – это и есть боязнь».
…Дэниел сидел в гостиной на полу, прижавшись к стене.
«Вчера, завтра… Что это значит?.. если случилось то, что случилось сегодня… нет, не сегодня – сегодня в одно мгновение. Только это мгновение, только оно что-то значит. Всё значит. Только для него, для этого мгновения на линейке времени, родился ты… потому что оно выбирало между возможностью и невозможностью всего того, что было с тобой до него и было бы после него. И выбрало невозможность».
«Как сказал этот парень, Джеймс Хогстин? „Бывают моменты непреодолимого страха. И выход только один – спрятаться. Но спрятаться так, будто ты исчез, и вернуться, когда почувствуешь, что можно вернуться… Исчезаешь ты – исчезает и твой страх… Если ты подумал, что я сумасшедший, не пиши мне больше“. Нет, Джеймс, ты не сумасшедший, теперь я знаю это… Моменты. Ты говоришь: моменты. Но на моей линейке времени нет ничего, кроме одного мгновения. И я не хочу возвращаться в него, не хочу больше пробовать его на вкус. Этот вкус – боязнь несуществующего дня. Главное: исчезаешь ты – исчезает и твой страх, исчезает боязнь несуществующего дня. Так вот для чего судьба подсунула мне тебя, Джеймс Хогстин. А ведь я мог тебя в корзину… Нет, значит, не мог».
