Эмиль раздраженно перекатывает желваки, сужая глаза и кажется собираясь Машке резко ответить, но… кинув на меня еще один долгий взгляд, вдруг решает не спорить. Разворачивается на пятках и молча покидает уборную.
Лениво верчу перед собой стеклянную чашку с давно остывшим фруктовым чаем. Вокруг густой желтоватый полумрак, диванчик мой завален расшитыми подушками. Машка рядом забралась на сидение с ногами, пользуясь тем, что мы выбрали самый дальний укромный столик в какой-то чайхане, на которую набрели спустя пару часов бессмысленных скитаний по московским улицам. Мне необходимо было проветриться и хоть чуть-чуть прийти в себя.
Сейчас уже основная истерика отступила, оставив после себя вакуум и душевное онемение.
Я стараюсь не думать ни о самом Эмиле, ни о его поступке с точки зрения морали, чувств и доверия, потому что это верный путь опять сорваться в рыдания.
Я сижу и всего лишь пытаюсь хоть как-то вообразить, что же мне теперь делать.
Кажется, все двери передо мной разом захлопнулись, больно щелкнув по носу. Я в черной промерзлой комнате без выходов и входов. Совершенно одна.
И пока я только точно знаю, чего не хочу.
Я не хочу его больше видеть. Я не хочу рядом с ним жить. Я не хочу возвращаться в универ ближайшую вечность.
И мне плевать насколько это логично и осуществимо, потому что сейчас эти три условия ощущаются физической необходимостью для дальнейшего выживания.
Я озвучиваю их Маше.
Она задумчиво хмурится, отламывая десертной вилкой пахлаву. Я встряхиваю кружку в своих руках и зачарованно наблюдая за танцем чаинок.
– Ты бросишь универ? Ты серьезно? – начинает вслух раскручивать свои мысли по этому поводу Машка, – Маль, не надо! Это ты так на эмоциях говоришь!
– Нет, я совершенно серьезно, – отзываюсь глухо, – Может не прямо брошу… Переведусь, возьму академ. Надо будет обдумать, сходить в деканат…Попозже сделаю, – тихонько вздыхаю.
– А мама что на это скажет? Ты кстати вообще собираешься ей рассказывать, что произошло? – спрашивает Маша.
Отрицательно мотаю головой, кусая губы. Машка возмущенно фыркает.
– И что? Караеву это просто так с рук сойдет? Вроде как ничего не было?! Нет уж! Ты обязана его сдать!
– Чтобы что, Маш?! – поднимаю на нее воспаленные от слез глаза, – Чтобы все это мусолить еще и дома? Чтобы даже его мелкие сестры и их няня знали, что он на спор со мной переспал и показал голую всему универу? – мой голос начинает ломко дрожать, и приходится взять паузу и шумно втянуть воздух, чтобы продолжить, – Ну и… поругает его отец и что дальше? Да и самое страшное…– снова сбиваюсь, переходя на полушепот, – А вдруг даже не поругает?! Ну типа я сама виновата и… – сглатываю, чувствуя, как мерзкий озноб прокатывается вдоль позвоночника, – Еще и мама Назару Егоровичу буквально в рот смотрит. Если он выберет сторону сына, то я практически уверена, что и она… Боже…! – закрываю лицо руками, – Маш, вот такого унижения я точно не переживу. Я лучше съеду и забуду про все это как страшный сон. Придумаю уж какую-нибудь нейтральную причину. Не знаю…
– Не верю, что родная мать способна на такое, – роняет Маша.
Опустив ладони, я молча на нее выразительно смотрю.
Нет, я далеко не уверена, что мама действительно так поступит. Но проблема в том, что я в принципе не уверена в ней как в родном человеке.
Она оставила меня бабушке совсем маленькой, и всю свою сознательную жизнь я видела ее только по видеосвязи и праздникам. Конечно за исключением последнего года, когда бабушка умерла.
И вот эта неуверенность в ней, зыбкость....
Я сейчас слишком ранена, чтобы проверять еще хоть чьи-то чувства на прочность.
Ловлю себя на том, что в моменте Эмилю я верила даже больше, чем ей.
А это его “у тебя есть я” утром…О! Какая же я наивная дура!
От воспоминаний, как сразу поплыла, передергивает болезненным уколом, прошедшим прямиком через сердце. Усилием воли заставляю себя мгновенно думать о другом. Иначе опять разревусь.
– И куда же ты съедешь? – тем временем спрашивает Маша, помогая выплыть из опасного омута собственных мыслей.
– Ну…– рассеянно глажу салфетку, – Вообще у меня есть квартира в Москве. Вернее, она моя и мамы, но мама обещала ее переписать только на меня, так что… Правда, там сейчас живут арендаторы. И по договору мы обязаны предупредить их за месяц до выселения. Так что надо лишь придумать, где провести этот чертов месяц. В доме Караевых я ни дня оставаться не хочу.
– Слушай, ты можешь пожить у меня, – предлагает Машка. Она снимает крохотную двушку с девочкой из своего города на севере Москвы, – Я с Юлькой договорюсь, без проблем!
– Правда? – смотрю на нее с надеждой.
– Да, конечно, – активно кивает подруга.
– А можно прямо с сегодняшнего вечера? – нервно сминаю салфетку.
– Естественно,– расплывается Маша в улыбке.
– Ой-й! Спасибо, Машунь! – я впервые за последние часы чувствую что-то похожее на облегчение.
Кидаюсь обнимать подружку. Тискаемся.
