Через старый город, по узким крутым улочкам, я вернулся от площади Гарибальди к морю. Парк Шато (об этом свидетельствовала карта, которую мне любезно вручили в отеле) раскинулся над морем на высокой скале. Подняться туда можно было двумя способами: пенсионерским – на лифте, который размещался в жерле старого колодца, или общечеловеческим, по резко уходящим вверх дорожкам, мимо нескольких кладбищ. Я выбрал молодежную дорогу, пешком, и спустя минут пятнадцать оказался на вершине холма.
Народу здесь было видимо-невидимо. В основном туристы: американцы, китайцы, японцы. Наши тоже случались. Тех, кто коллекционировал впечатления, можно было понять, потому что виды отсюда открывались красивейшие. Направо глянешь (если стоять лицом к морю) – вся, изогнутая дугой, береговая линия Ниццы. Весь пресловутый Английский променад, крохотные человечки на пляжах, наслаждающиеся вечерним купанием, заходящие прямо над набережной на посадку пассажирские самолеты. Налево от парка, в узкой гавани, простирался порт. Там парковались сотни яхт, и белоснежный огромный круизный лайнер медленно отваливал от причала.
В парке кто-то любовался видами – так, что к обзорным площадкам было не протолкнуться, кто-то сидел за столиками многочисленных кафе, а иные – на лавочках или прямо на траве. Замысел Алены стал мне совершенно ясен: в подобной толчее она легко сможет оставаться незамеченной и наблюдать, один ли пришел ее Андрей (то есть Влад Соснихин) и нет ли чего подозрительного.
Побродив по парку, я спустился вниз и вернулся в отель на суперсовременном трамвае. По случаю прибытия в Ниццу я решил пропустить стаканчик-другой в отельном баре. Странно, но после того, как Соснихин оказался задержан и арестован, а я перестал числиться в розыске, я все равно не расслабился. И вот только теперь, в чужой стране, вдруг почувствовал, что меня отпустило. Бармен сделал по моей просьбе бурбон с колой и льдом, и мы чудненько поболтали с ним (по-английски) о футболе и погоде. Николя (так его звали) даже ориентировался в российских реалиях: Халк, Акинфеев, санкции, коррупция, снег.
Но вскоре в баре появились девушки, показавшиеся мне знакомыми. Ах да, это они разглядывали меня голого сегодня через двор-колодец. Нечего говорить, что вскоре мы с ними объединились в своей выпивке.
А к концу вечера одна из них (первая) очутилась в моей постели. Девушка оказалась итальянкой, звавшейся Клаудиа. Мы изрядно налегали на мини-бар в моем номере и друг на друга, и я почувствовал, что от меня отлетели наконец преследовавшие меня в России проблемы.
В общем, расслабился я изрядно и очнулся только в начале второго дня. Плотные жалюзи и ставни были закрыты, и создавалось полное впечатление, что продолжается ночь. Клаудии уже след простыл, оставался лишь терпкий запах любви и ее духов.
Я проверил – от нынешних женщин всего можно ожидать, но кредитки и наличные оказались на месте. А воспоминаний в голове не осталось никаких. И я подумал с раскаянием (которое свойственно большинству мужчин с похмелья): вот, связался с юной иностранной лахудрой. А прекрасную, умную, чуткую Зою даже пальцем не тронул. Побоялся отношений и ответственности. Откуда я знал заранее, может, русской дамочке от меня тоже был нужен простой, незамысловатый и неприкрытый секс? Безо всяких обязательств? И я решил, что, когда вернусь в Москву, обязательно позвоню Зое и приглашу выпить.
Когда я вышел для очень позднего завтрака, портье остановил меня и протянул записку. В ней было одно, написанное от руки печатными буквами, короткое слово: CHIAO. Я спросил у портье: это оставила итальянка Клаудиа? Он кивнул. Я спросил: она съехала? Тот кивнул снова.
Что ж, прощай, Клаудиа. Ты помогла мне. Ни к чему не обязывающие отношения вкупе с изрядной алкогольной интервенцией очень расслабляют. Я чувствовал во всем теле восхитительную легкость.
Но мне пора было подумать о работе.
Около семи вечера, как мы уславливались с Аленой, я снова пришел в парк Шато. Я помнил, что она не знает меня в лицо – впрочем, и от Соснихина, и от Ворсятова можно было ожидать любой двойной игры.
Я прогулялся по парку. Народу, как и вчера, было много. Однако Румянцеву я узнал сразу. Она сидела на скамейке, в солнцезащитных очках на пол-лица, и напряженно всматривалась в тем направлениях, откуда в парке появлялись новые посетители: в сторону лифта и тех ступенек, что вели с улицы. Взглянув на нее, я сразу понял Ворсятова (да и Зюзина с Соснихиным): девушка была очень хороша и очень секси. Конечно, испытания последнего времени оставили на ней свой отпечаток. Одета она была чрезвычайно скромно. Видимо, наряжалась теперь в каком-нибудь секонд-хенде или на Преображенском рынке местного, ниццианского значения: бесформенные джинсы и футболка; волосы спрятаны под панамкой. Я два раза прошел мимо нее. На меня она внимания не обратила. Я к ней не подошел, не окликнул. Народу в парке полно. Кто знает, что придет ей в голову. К тому же я любил играть по своим правилам.
