Я долго не мог уснуть, и даже нормально читать не получалось. Мысли почему-то постоянно возвращались к тётушке Насти. Действительно, удивительная женщина. Трудно представить, что какой-то мужчина стал бы терпеть подобное поведение своей жены, но спросить у Анастасии о семейном положении родственницы я не успел, да и вряд ли решился бы на такую бестактность. Попытка не думать об этой женщине провалилась, и стало ещё хуже, потому что в голове замелькали такие образы, о существовании которых я раньше не имел ни малейшего понятия. Нечто отдалённо похожее видел на картинке, которую Осипка прятал под крышей пристройки у чёрного хода трактира.
Успокоиться удалось лишь к полуночи, а затем ещё пару часов я чутко прислушивался к тишине. Теперь меня волновали не соблазнительные образы, а, возможно, притаившаяся в доме угроза иного плана. Ведь отец Никодим освятит здесь всё лишь завтра утром. Вдруг что-то осталось после книжного аутодафе.
Уснуть всё-таки удалось, но сон был переполнен эротическими кошмарами, но даже этим, новым для меня заковыристым словосочетанием увиденное не передать.
Несмотря на странные сны, утро выдалось чудесным. Немного смутили подпорченные кальсоны, но в голове тут же возникла мысль, что для моего возраста такое дело вполне себе житейское. А ещё в комнату проникали чудесные запахи наверняка вкусного завтрака. Я быстро оделся, нацепив портки без исподнего, заодно подумав, что нужно купить себе ещё много чего необходимого для жизни. К примеру, бритву, потому что юношеский пушок начал оформляться в неприятную редкую бородёнку. Цирюльник в банном комплексе предлагал побрить меня, но я тогда отмахнулся, и сделал это напрасно.
Наконец-то собравшись, осторожно вышел из спальни и направился в сторону кухни. Чудесные запахи, а ещё приглушенный бубнёж двух голосов вселяли определённые надежды. Мне очень хотелось, чтобы Агнессе Георгиевне стало лучше. Всё так сложилось, что я уже не мог относиться к ней как к незнакомому человеку. Даже дышать перестал, когда шагнул в кухню, и не сдержал улыбки, увидев женщину, подкладывавшую оладушки в тарелку Димы. Парень сидел за столом с совершенно идиотской улыбкой на лице. Женщина по-прежнему носила траур и была необычайна бледна, но ещё вчера её глаза были совершенно пустыми, а сейчас там хоть и отражалась печаль, но уже вместе с нежностью и любовью. Она даже позволила себе скупую улыбку, взъерошив волосы сына.
— Ну, мама, — продолжая лыбиться, совершенно по-детски заворчал парень и постарался пригладить испорченную причёску.
А затем они увидели меня. Я даже напрягся, внезапно подумав, что им может не понравиться моё вторжение в узкий семейный круг, но улыбка Агнессы Георгиевны стала чуть шире:
— Здравствуй, Степан. Присаживайся, будем завтракать.
Я смущённо занял прежнее место за столом и с непонятной дрожью замер. Матушка Димы, видя моё замешательство, подошла ближе и пододвинула ко мне блюдо с оладьями.
— Не стесняйся. Чувствуй себя как дома. — Затем она осеклась. Дима явно рассказал матери всё, что знал обо мне и моей прежней жизни. Женщина быстро справилась со смущением и твёрдо добавила: — Теперь ты дома, дорогой.
А затем погладила меня по голове. Я пытался как-то успокоиться, но куда там! Слёзы сами потекли из глаз, а попытка сдержать их вылилась в совсем уж детские всхлипывания. Никто и никогда не гладил меня по голове с такой нежностью и не называл так ласково. Я закрыл лицо ладонями. Расчувствовавшаяся женщина приобняла меня, но стало только хуже. Пришлось очень мягко высвобождаться из её объятий, чтобы сбежать из столовой. В панике запершись в ванной комнате, я умылся и посмотрел в зеркало. Успокоиться всё же удалось, но глаза по-прежнему были красными, а к лицу словно приклеилась совершенно тупая улыбка.
Неужели у меня теперь есть дом, а может, даже и семья? В смысле, нормальная семья, а не злобная тётка и садисты-кузены, правда, теперь уже в единственном экземпляре. Тут же вспомнились проблемы так хорошо отнёсшейся ко мне семьи, и моя улыбка из глупой стала какой-то хищной. Я даже сам испугался заворочавшейся в груди тёмной ярости. Возникла непробиваемая уверенность, что перегрызу глотку любому, кто попробует причинить им зло. И сейчас тот гнев на врагов приютившей меня семьи не казался греховным.
Ещё раз умывшись, вернулся в столовую и с порога сказал:
— Извините. Просто мне это как-то непривычно.
Затем решительно сел за стол и начал накладывать себе блинчиков. Агнесса Георгиевна сама налила мне чаю, а затем наконец-то присела, перестав смущать чрезмерной заботой. А дальше пошёл неспешный семейный разговор, от которого я просто млел. Обсуждали почти всё, включая Анастасию и наше деловое партнёрство. По поводу денежных дел женщина ничего не сказала. Было видно, что она классическая домохозяйка, хоть и с определённой долей мягкой властности. Увы, эту чудесную атмосферу испортил именно я, невзначай взглянув на настенные часы и поняв, что утренняя служба закончилась полчаса назад.
— Отец Никодим! — выпалил я, и все тут же тревожно засуетились.
