Внезапно лёгшая на моё плечо ладонь отца Никодима заставила вздрогнуть, но мягкие слова батюшки тут же успокоили:
— Не сомневайся, Стёпа, он примет верное решение и подтвердит мои слова. Нам пора.
Как бы мне ни хотелось избежать очередной проверки, но священник был прав. Заручиться поддержкой главы духовной власти в Пинске точно не помешает. Ну а если и батюшка, и ведунья ошиблись, пропустив червоточину мрака в моей душе, то, может, оно и к лучшему будет предать себя в руки братьев скорби, чтобы спасти бессмертную душу.
С этими мыслями я шагал рядом с отцом Никодимом по ведущей к храму и княжьему замку улице. Душу всё ещё терзали сомнения, но они постепенно уходили, потому что вера в праведность отца Никодима, подтверждённую годами безупречного служения, стала для меня якорем.
Когда уже подходили к главному храму города, я даже не заметил, а скорее ощутил не то чтобы злое, но какое-то угрюмо-решительное внимание к своей персоне. Невольно задёргался, оглядываясь, и таки заметил, как от обрамляющих практически пустую сейчас церковную площадь зданий к нам двигаются четверо людей в чёрных подрясниках, но при этом с непокрытыми скуфьями головами. Каждый из них опирался на посох с крестом в навершии. И об остроте граней покрытых серебром стальных крестов ходили жуткие байки, которых я наслушался ещё в детстве. Постепенно монахи брали нас в окружение, да так плотно, что казалось, будто сейчас нападут. Веяло от них яростью, а отнюдь не скорбью. Сразу стало интересно, почему этих агрессивных ребят так называют.
Отцу Никодиму такая плотная опека тоже не понравилась. Он остановился и посмотрел на самого молодого из монахов.
— Почто препятствуешь мне, брат Аркадий?
Статный блондин, немногим старше меня по возрасту, посмотрел на священника долгим и колючим взглядом. Почему-то в моей голове мелькнула мысль, что ему с такой внешностью не подрясник носить, а в модном костюме барышень смущать. От этой крамольной мысли стало совсем не по себе, и я даже втянул голову в плечи.
— Я не препятствую, — ответил молодой монах и перевёл взгляд на меня. — Всего лишь хочу убедиться, что он не сбежит до встречи с его высокопреподобием. Вон как его бесы корёжат.
— О чём ты говоришь? — возмутился отец Никодим. — Чист он от бесовского наваждения.
— А я чую совсем другое, — не унимался блондин.
— Чуешь? — начал злиться мой защитник. — Без обряда и молитвы? Ты что, уподобил себя святому Никону, который видел бесов и изгонял их одним крестным знамением?
— Не тебе о том судить, отступник! — в тон ответил блондин.
— Не мне, — внезапно успокоившись, с искренним смирением ответил отец Никодим. — Но и не тебе. Я приму волю его высокопреподобия, как и ты, брат скорби. Не препятствуй нам.
Упоминание благочинного отрезвило блондина, и он отошёл в сторону, давая нам пройти. Я уже не знал, что и думать, поэтому просто поплёлся следом за священником. Через центральные врата собора мы не пошли, а, обогнув величественное здание, направились к боковому входу. Едва зашли за угол здания, стало понятно, что ситуация даже хуже, чем я предполагал. У крылечка, ведущего к небольшой двери, стояла группа людей, вызвавшая у меня очень неоднозначные чувства. Пришли не только тётушка с кузеном, но и полдюжины самых отъявленных бузотёров нашего района. Только двое из них являлись биндюжниками, но все до единого были завсегдатаями тётушкиного трактира и за деньги всегда готовы влезть в любой блудняк.
Вот не думал, что стану радоваться присутствию рядом со мной бесогонов. Возглавляемые тётушкой бузотёры, начав орать что-то невнятное, двинулись к нам, но идущий впереди скорбник ускорил шаг и приподнял свой посох, расположив его горизонтально, как некую преграду. Это действо быстро остудило не только горячие головы мужиков, но и слегка помешавшуюся от горя тётушку. А Кирьян так вообще постарался отойти за спины остальных. Слава у бесогонов была поистине жуткой и могла отрезвить кого угодно. Воспользовавшись этой заминкой, мы с отцом Никодимом поднялись по ступеням крыльца и прошли внутрь церковной пристройки. За нами последовал лишь блондин, прочие остались снаружи.
Благочинный, невысокий, худощавый старик с не очень густой седой бородой, облачённый в серый подрясник и чёрный жилет, молился, стоя на коленях перед подставкой с раскрытой книгой. Едва мы вошли, он перекрестился, встал с колен и повернулся к нам. Моё настроение резко улучшилось, ведь не мог человек с таким преисполненным благодати лицом и безмерной мудростью в глазах сотворить несправедливость.
