— Террор, что еще? В газете много писали о том, что здесь будет проходить праздник по поводу сдачи проекта. Он, должно быть, догадался, что мы придем сюда. И, быть может, наслаждается последними неделями свободы.
Роберт улыбается мне и целует. Демонстративно и очень нежно.
Новая подруга Марека, наряженная в такой же ошейник, как Сара прошлым летом, явно не вписывается в его привычную схему добычи. На самом деле она похожа на дружелюбную загородную домохозяйку лет сорока, которая ходит по средам на женскую гимнастику, а по четвергам исполняет партию альта на репетиции церковного хора. Или что-то типа того. В ней нет ничего, что указывало бы на то, что она заядлая мазохистка, та, кто все равно испытает оргазм, даже если уже истекает кровью. Марек смотрит на меня тем самым жестким, безжалостным взглядом, даже не отрываясь, когда его подруга что-то говорит ему и указывает в сторону стойки с напитками. Она уходит, а Марек все еще стоит, словно статуя на том же месте.
Его взгляд блуждает по Роберту, который как раз вручает Лотте очередную пятиевровую банкноту, и мне кажется, что ненависть в его глазах даже усиливается. Я чувствую, как Лотта отщипывает от сладкой ваты, а затем берет деньги и направляется к карусельной кассе. На этот раз Лотта выбирает карету и с энтузиазмом машет рукой, проезжая мимо нас. Подруга Марека возвращается, и, наконец, он смотрит на нее. Взглядом, полным ненависти, отвращения и неприязни. Любовь — это концепция, которую Марек давным-давно рационализировал. Роберт никогда не смотрел на меня так, даже когда мы были глубоко в процессе сессии, когда играл с моим страхом, даже тогда он не смотрел на меня так. Его взгляд бывал холоден и пренебрежителен, но никогда не был так полон отвращения и ненависти.
— О чем ты думаешь? — тихо спрашивает Роберт, снова привлекая мое внимание к себе.
— Марек ее не любит.
— Нет. Он любит только три вещи: деньги, власть и тебя.
— Марек не любит меня, Роберт. Он меня ненавидит.
— Да сейчас. Потому что ты любишь меня, а не его.
Роберт снова целует меня и улыбается, затем поворачивается к Лотте, которая бежит к нам.
— Что думаешь об экскурсии? Позже ты сможешь снова покататься на карусели. Мы еще не видели детскую площадку, а она моя гордость и радость…
Роберт призывно протягивает руку Лотте, она тут же хватается своей ручкой, другой берет у меня сладкую вату и тащит за собой Роберта. Детская площадка все же очень заманчива. Особенно, если можно похвастаться, что ее придумал ваш собственный дядя. Я же беру Роберта за другую руку и смотрю через плечо, прежде чем мы сворачиваем за угол. Марек за нами не идет.
В пятницу после праздника по поводу открытия старых бараков мы навещаем мою мать, собравшую тонну ревеня в саду моих бабушки и дедушки и полную решимости поделиться им со мной. Прослушав ее сообщение на автоответчике, Роберт состроил щенячьи глазки, вымаливая приготовить ему пирог. Я покорно вздыхаю, перезваниваю маме и объявляю, что мы скоро приедем. Роберт хочет ревень. Он его получит.
— Подождешь в машине? — спрашиваю я, стоя перед входной дверью и ища нужный ключ.
— С чего бы? Я что, собака?
— Судя по тому, как ты смотрел на меня ранее, я бы предположила, что ты раненый щенок бигля… — ухмыляюсь я, указывая на «Volvo 460» 1995 года выпуска. — Это машина Барбары. Твой заклятый враг в гостях.
— С ней я справлюсь, не волнуйся. Она что, серьезно покрасила свою машину в сливово-лиловый цвет или у меня галлюцинации? — спрашивает Роберт, прищурившись.
— У тебя нет галлюцинаций.
Отпираю входную дверь и захожу в коридор. Дверь захлопывается за нами, и я поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Роберт удерживает меня на лестничном пролете, хватая за руку и прижимая к стене.
— Вернемся к твоему сравнению, детка. Я выглядел как кто? Как раненый щенок бигля? Это относится к прозвищам или просто к общему неуважению, Аллегра?
Я сглатываю и прикусываю губу. Затем ухмыляюсь и встаю на цыпочки, чтобы поцеловать его. Мы теряемся в нашем поцелуе, который, начавшись нежно, становится все более и более страстным. Лучи вечернего солнца, падающие через окно на лестничную площадку, заливают лицо Роберта золотым светом, когда тот, отстранившись от меня, несколько секунд молча смотрит на меня.
— Ну и? — тихо спрашивает он, слегка наклонив голову.
— Это можно отнести к категории неуважения, — отвечаю я, поднимая руку прежде, чем он успевает что-то сказать, — но…
— Есть «но»? Это что-то совершенно новенькое…
Роберт скрещивает руки на груди и выжидающе смотрит на меня. Явно в предвкушении от того, что же будет дальше.
— Нельзя кусать руку, которая испечет пирог с ревенем… — ухмыляюсь я, и Роберт разражается смехом.
— Во-первых, это шантаж, во-вторых, я вовсе не собирался тебя кусать.
— А что ты собирался? — тихо спрашиваю я и смотрю в пол.
Он снова прижимает меня к стене, шепча мне на ухо:
