Семья начала привыкать к новым условиям жизни, и сама Кристина постепенно перестала плакать по ночам. Но как только открывала утром глаза и вспоминала, что не знает, когда снова увидит Исаака, боль снова пронзала ей душу. Порой девушка лишь через час медленно выползала из постели, с трудом шевеля отяжелевшими от тоски руками и ногами. Днем она разгребала снег, скребла полы, мыла окна, брала на себя обязанность деда носить на второй этаж дрова и по собственному почину выстаивала многочасовые очереди за продуктами. Кристина пыталась утомить себя, чтобы не оставалось сил представлять лицо Исаака или думать о том, чем он занят, чтобы можно было спокойно спать. Однако это не помогало.
В декабре фермер Клаузе позволил Кристине и Марии срубить в лесу позади своего амбара
На улице они обменялись улыбками, заключая молчаливое соглашение наслаждаться тихим утром без слов. Воздух был холодным и неподвижным, безмолвие нарушали лишь скрип снега под ногами и отдаленный щебет зимних птиц. Солнце сверкало на белых оснеженных улицах тысячами крошечных зеркал, на столбах и заборах высились пышные купола. По глубокому снегу сестры, не издав ни звука, с трудом добрались до конца дороги, и там Мария ни с того ни с сего прыснула со смеху.
— Даже если Генрих и Карл видели, как мы уходили, вряд ли они нас узнали!
— Точно! — кивнула Кристина. — Ты похожа на толстого старикашку!
— Еще бы! — согласилась Мария. — Я едва переставляю ноги во всей этой амуниции!
Кристина тоже засмеялась, упиваясь минутой беззаботного веселья. На какое-то мгновение она ощутила вину: как можно смеяться, когда идет война, когда неизвестно, увидит ли она вновь Исаака? Но и Исаак наверняка не всегда мрачен, радуется общению с семьей, шутит. Надо учиться жить настоящим. Исаак хотел бы этого. Она решилась начать прямо сейчас.
— Надеюсь, мальчики весело проведут Рождество, несмотря ни на что, — сказала она. — Как устроить для них особенный праздник?
— Давай найдем самую большую елку! — предложила Мария.
— Им понравится! — согласилась Кристина — Помнишь, как Генрих облюбовал в лесу гигантскую ель, а когда
— Почти четыре метра высотой! — напомнила Мария.
— И не унимался, пока мы не попросили его выбрать другую.
— И он показал на совсем крошечную, потому что непременно хотел самостоятельно тащить ее домой. Сколько ему тогда было, четыре?
—
Мария улыбнулась.
— Разве такое забывается! Это было волшебно. До сих пор слышу звон колокольчиков!
— Ты упрашивала родителей купить лошадь, a
— Это было самое лучшее Рождество. А что, если покатать Генриха и Карла? Погода ясная, снег глубокий!
— Увы, фермер Клаузе давно продал сани. Нуждался в деньгах.
— Жаль, — проговорила Мария, опустив плечи. — Сани были замечательные — черные, блестящие, с золотой отделкой и красными подушками.
— Да, чудесные, — вздохнула Кристина. — А я чаще всего вспоминаю то Рождество, когда мне было восемь лет. В Сочельник мы с
Мария взяла одетые в варежки руки сестры в свои.
— Не грусти, ты снова испытаешь это чувство. Обещаю тебе.
Кристина заставила себя улыбнуться и сморгнула слезы с ресниц. Ей не хотелось портить праздничное настроение. Счастливые воспоминания согревали душу, дарили надежду, что в конце концов все устроится.
— А помнишь, как
Мария радостно подхватила:
