Сливовое дерево полностью

— А-а, — протянула она. Ее рыжие волосы были спутаны, глаза покраснели и опухли. Она выглядела очень грустной.

Кристина не знала, что сказать.

— Где Штефан? — поинтересовалась она наконец.

Лицо Кати исказила мучительная гримаса, на глаза навернулись слезы.

— Его призвали, — заплакала она. — Он уехал шесть дней назад.

— Прости, — произнесла Кристина. — Я не знала.

— Но моя мама говорила твоей.

— Вряд ли. Не иначе забыла. Наверняка она очень занята.

— Может, это твоя мама не сказала тебе? А я-то думаю, почему ты не заходишь навестить меня.

Кристина потрясла головой, стараясь сообразить, что все это значит.

— Давай выпьем по чашке чая или съедим по сорбету? — Она указала на кафе по соседству.

Кати вытерла нос тыльной стороной ладони, как трехлетняя девочка.

— Я не взяла деньги, — всхлипнула она. — Просто вышла прогуляться… — Голос ее прерывался, она снова готова была зарыдать.

— Я припасла пару монет на черный день, — подбодрила ее Кристина. Затем, силясь выдавить из себя улыбку, она сложила ладонь ковшиком и протянула руку к потокам дождя. Через несколько мгновений в горсть доверху набралась вода. — Я бы сказала, начинается потоп — чем не черный день? Пойдем, побалуем себя. Мы это заслужили.

— Хорошо, — шмыгнув носом, согласилась Кати.

Табличка на двери предупреждала: «Juden Verboten!»[38] — и поначалу Кристина засомневалась Потом она заметила двух эсэсовцев, сидевших в кафе около широкого окна. Жар бросился ей в лицо. Офицеры развалились на стульях и смотрели на них с Кати через стекло. На лацканах черной униформы были нашиты зигрунен[39] — две одинаковые руны, похожие на молнии, на воротниках — железные кресты, на околышах фуражек — серебряные череп и кости. Развернуться и уйти было бы слишком очевидным знаком презрения. Она прошла вслед за Кати через стеклянную дверь, глядя перед собой, и остановилась у входа, ожидая, пока подруга сложит зонт, с которого стекала вода. Даже спиной Кристина чувствовала взгляд эсэсовцев.

Еще год назад кафе всегда было переполнено влюбленными парами и семьями, пришедшими пообедать или выпить кофе с кусочком сладкого пирога — кухена. Но сегодня в этом уютном месте кроме девушек находились только пятеро: офицеры, владелец — он же шеф-повар — герр Шмидт, его жена и единственная официантка фрау Шмидт и морщинистый пожилой господин в серой рубашке и потертых кожаных брюках до колена с подтяжками.

Кристина проследовала за Кати в конец зала, к круглому стеклянному столику в углу, декорированному бело-голубыми тарелками делфтского фарфора с изображением мельниц и рисунками сестры Гуммель[40], на которых ангелоподобные детишки держат на руках гусей и ягнят. Девушки прошли мимо старика, читавшего газету. Свою трость он прислонил к соседнему пустому стулу. На столе перед ним стояли чашка суррогатного кофе и тарелка с недоеденной жареной колбаской. Когда он подносил чашку к губам, руки его тряслись так сильно, что Кристина была уверена: он вот-вот разольет напиток. Но пожилому человеку удалось донести чашку до рта и снова поставить на стол, не пролив ни капли. Кристина прошла к дальнему столику, и все нутро у нее дрожало, как руки старика.

Она опустилась на стул, украдкой бросив взгляд на офицеров. К ее облегчению, они уже надевали фуражки и совали руки в рукава длинных шинелей. На фоне серой завесы дождя за окном их фигуры в черной униформе казались темными силуэтами исполинских марионеток.

— Я ничего не буду, — сообщила Кати, падая на стул.

— Перестань, — возразила Кристина, — это тебя взбодрит.

— Я так по нему скучаю! — простонала Кати. — Что, если он не вернется? — Ее лицо снова исказилось, и Кристина испугалась, что подруга завоет в голос.

— Знаю, ты места себе не находишь, — проговорила Кристина. — Но надо думать о хорошем. Я каждый день убеждаю себя в том, что снова увижу Исаака. Только и живу надеждой, что однажды мы будем вместе.

Кати высморкалась в насквозь промокший носовой платок и покосилась на Кристину. Лицо ее тоже было мокрым от слез.

— Исаак? — с удивлением переспросила она. — Он же еврей!

Кристина оцепенела. Живот ее скрутило от страха, и она взглянула на эсэсовцев. К счастью, те расплачивались у прилавка за обед и не обратили внимания на слова Кати. В середине стеклянной столешницы у вазы с голубыми ромашками и красными маками стояла желтая книжица меню. Подавляя порыв встать и убежать, Кристина схватила ее, пытаясь снова обрести голос.

Она прочистила горло.

— Что будем заказывать? — произнесла она наконец, раздумывая, читала ли подруга Der Stürmer за то время, что они не виделись.

— С тех пор как уехал Штефан, у меня нет аппетита, — промолвила Кати.

— Я тебе сочувствую. Но ты должна верить, что он уцелеет.

Кристина и сама не верила своим словам. Даже с того момента, как они вошли в кафе, погибло не меньше сотни человек. Штефан вполне мог быть одним из них. Каждый день скорбный список в газетах становился все длиннее.

— Трудно сохранять оптимизм, — возразила Кати. — Все говорят, что война будет долгой.

— Едва ли кто-то может предсказать будущее.