Мысли о смерти исчезли. Он был готов вскочить, убежать прочь и сделал бы это, если бы не онемевшие ноги. Ройя помогла ему подняться, придержала и повела к выходу сквозь плотную завесу. Почти вслепую, цепляясь друг за друга, они пробрались к спасительной двери и, слетев по ступенькам, рухнули в снег.
Рин перекатился на спину, судорожно хватая ртом свежий воздух. Горло раздирало от сухости. Он был готов проглотить горсть снега, лишь бы унять жажду, но вид рыхлой массы, смешанной с бурой грязью и сажей, переубедил его. Хватило и того, что он прижался к мерзлой земле всем телом. Никогда еще холод не казался ему таким приятным.
Где‑то поблизости бил тревожный колокол, хотя соседним домам ничего не угрожало. Рядом с безлюдем никто не селился, его окружали только мраморные стены. «Будто в склепе», – подумал Рин, глядя на каменные плиты, вздымавшиеся по обе стороны от него. И в этом склепе его едва не похоронили.
Перед ним снова вспыхнуло пламя, что несло не угрозу, а спасение. Ройя опустилась на колени, прикрыв их рваным подолом платья. Она пустила его на лоскуты, чтобы сделать защитные повязки.
– Почему ты вернулась? – спросил Рин, не понимая, что заставило ее передумать. У нее было достаточно причин, чтобы отречься от него.
Она склонилась, промокнула его лицо тряпкой, очищенной снегом, и проговорила:
– Я жертва жестокости, но не жестокость.
Ее слова заставили сердце сжаться от боли, и, если бы глаза его наполнились слезами, он бы точно знал, что это не из-за дыма.
– И чем же ты меня вырубила, добрячка?
– Колотушкой для ковров.
– Она меня все‑таки настигла.
– И поделом тебе. – Ройя нежно поцеловала его в лоб.
Рин не знал, было это жестом прощения или прощания, а спросить не решался.
– Не обижайся на сестер, – внезапно сказала она, продолжая елозить тряпкой по его лицу. – Они это не со зла. Просто… хотели защитить меня. Когда страдает одна из нас, больно всем.
– Прости, – тихо сказал он.
– Это лишнее, господин домограф.
– Не называй меня так. Мое настоящее имя…
– Неважно, – перебила Ройя. – Мне оно не понадобится.
– Добьешь меня колотушкой?
Ее губы дрогнули.
– Да живи ты, живи. Только уж как‑нибудь без меня.
Она отпрянула. Значит, все‑таки прощалась. Рин предполагал, что рано или поздно это случится с ними, но не в таких обстоятельствах и не с теми чувствами, что тлели в его груди сейчас, когда он смотрел на Ройю – потухшую и печальную.
– Я могла полюбить речного инспектора, но не домографа.
Он должен был объясниться с ней: почему впервые пришел сюда и назвался другим именем, почему сожалел о том, как заканчивается их история. Он так и не сделал этого, не успел.
Первой услышав шаги, Ройя вскинула голову.
Откуда‑то и в нем нашлись силы для резких движений. Рин подскочил, боясь встретить толпу лютин, а увидел трех шпионов. Их смуглые, словно вытесанные из камня лица, обрамляли черные пряди, покрытые изморозью. Оховцы должны были дожидаться его в порту, но, заметив дым, явились сюда.
– И как идут дела, приятель? – спросил длинноволосый.
Дом сам ответил на его вопрос. Внутри что‑то загрохотало, из окон вырвались раздвоенные языки алого пламени, которые дотянулись до самых рогов бронзового быка. На глазах оховцев догорало сокровище, обещанное им. Рин сомневался, что они станут слушать его оправдания. Мертвым безлюдем с ними не расплатиться, а вот мертвым домографом – вполне.
– Скоро тут будет не протолкнуться, – сказал длинноволосый. – Уходим.
Для шпионов это была команда: один бросился к Рину, другой схватил Ройю. Из уст оховцев не звучало ни одной угрозы, но все было написано на их суровых лицах.
– Отпустите ее. Она здесь ни при чем, – вступился Рин, хотя понимал, что слова не остановят их и не защитят Ройю. Он был как осенний листок, подверженный всем стихиям: не успел спастись от одной, как его тут же занесло в другую.
– Не бойся, милая, – длинноволосый коснулся шрама на ее щеке, – Охо приходит с миром.
«Но ничто не уходит от него», – мысленно продолжил Рин, на своем примере доказывая это. Они с Ройей будто разделили поровну лозунг шпионского города, и каждый получил то, чего заслуживал: она – обещания мира, он – неотвратимость наказания.
Крытая галерея соединяла две части огромного здания: промозглую, как пещера, и теплую, как оранжерея. Рин даже подумал, что у него началась лихорадка. Позже он понял, что дело в большом камине, источавшем столько жара, что лица стражников у дверей блестели от пота, будто намасленные.
Их привели как преступников: связав руки и окружив конвоем, – к судье, вершившему судьбы.
Комната, где их ждали, напоминала обсерваторию с ее витражными окнами и полукруглым основанием, выдающимся вперед. Отсюда открывался живописный вид на скалистые горы с нависающими над ними грозовыми облаками. Вихо, безразличный к стихии, сидел за столом. Он не был похож на оховца, но совершенно точно выглядел как властный и волевой человек, которого стоило опасаться. Когда процессия прибыла к нему, Вихо нахмурился, и на высоком лбу пролегли две продольные морщины.
