Рин вернулся домой среди ночи, переполошив экономку, которая не ждала гостей в столь поздний час. Она застала его уже на лестнице, выплыв из глубины комнат с лампой в руках. Подслеповато щурясь, Норма пригляделась к нему и, признав, завела приветственную речь, что крутилась вокруг мысли о том, как хорошо, что в дом вернулся хозяин. Она говорила шепотом, словно боялась разбудить кого‑то. Возможно, привычка сохранилась за ней с тех времен, когда здесь жила Рэйлин, а он, случалось, возвращался с работы уже затемно. Рин с трудом мог вспомнить эти эпизоды из прошлого.
– Что‑нибудь нужно, господин? – спросила она.
– Нет, Норма. Отдыхай, – ответил Рин и поднялся по лестнице в спальню.
Он так давно не был в доме, что все здесь теперь казалось чужим: расположение комнат, вещи и постель, застеленная свежим бельем. Даже в его отсутствие Норма поддерживала идеальный порядок. Глядя на разглаженное одеяло и взбитые подушки, Рин не посмел испортить их, а потому поплелся в ванную. Снял одежду, отскоблил слой грязи и пота, налипший на кожу, и лишь после этого позволил себе лечь.
Сон пришел мгновенно и так же мгновенно оборвался. По крайней мере, ему показалось, что он едва успел закрыть глаза, как раздался стук в дверь.
– Господин? Господин, у вас гости, – сообщив это, Норма еще раз постучала и, не дождавшись ответа, продолжила чуть громче: – Господин, к вам приехал отец.
В доме не было столько господ, скольких она упомянула за минуту.
– Я слышу, слышу… – отозвался Рин, с трудом оторвав голову от подушки. – Скажи, что я скоро спущусь.
Отец ждал в гостиной. Норма, как положено, подала ему чай, но он не притронулся к чашке.
– Доброе утро, сынок. – Отец натужно улыбнулся, пытаясь не подавать виду, что рассержен. Однако Рин знал его слишком хорошо, чтобы понять все по хмурой складке над переносицей.
– В самом деле,
– Новости и впрямь не самые приятные, – признал отец. – Меня обеспокоило то, что Арчи рассказал о тебе.
– Мне не нравится, что вы обсуждаете с ним мои дела.
– Если бы он не интересовался ими, ты бы сейчас гнил в марбровской тюрьме.
Рин закатил глаза:
– Ты даже говоришь его словами.
– Да брось. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне, – примирительно сказал отец. – Поэтому и пришел. В надежде, что ты развеешь мои опасения. Те слухи, что донес Арчи…
– Вовсе не слухи, – перебил Рин, не в силах больше слушать разглагольствования отца.
Тот осекся и уставился на него, ожидая объяснений, которые были бы еще хуже молчания.
– Хочешь сказать, все это… правда? – ошеломленно пробормотал отец, словно разговаривая сам с собой. –
– А что из этого тревожит тебя больше?
Он предоставил отцу богатый выбор, но тот оказался предсказуем.
– Подумать только: мой сын, Эверрайн, и клейменная невольница из Марбра…
– Чем она отличается от нас, что ты говоришь о ней с таким пренебрежением?
– Происхождением. Образованием. Положением в обществе. Репутацией. Всем. – Каждое слово он произносил так, будто гвоздь вколачивал.
– Никогда не думал, что ты сноб, – выпалил Рин с какой‑то детской обидой. Отец всегда был для него эталоном, примером для подражания, тем сильнее оказалось постигшее его разочарование.
– Никогда не думал, что мне придется объяснять тебе элементарные вещи.
– Так не объясняй. – Он небрежно пожал плечами. – Мне уже давно не шестнадцать, когда я принимал за истину все, что ты говоришь мне.
Отец не нашел, что возразить, потому что осознавал свое влияние, как и то, что оно подошло к концу.
А Рин вдруг вспомнил себя шестнадцатилетним, то время, когда он и Рэйлин, едва знакомые друг другу, оказались наедине в огромной гостиной Хоттонов. Он успешно сдал экзамен в строительную академию и ненадолго вернулся домой, чтобы отпраздновать в кругу семьи свое достижение. И вот, впервые почувствовав себя взрослым и самостоятельным, он вдруг попал в дом Хоттонов, где его, как вещь, передали Рэйлин. А ей можно было доверить самые хрупкие предметы. Она вела себя сдержанно и дружелюбно, как подобает аристократке; с отточенными манерами и уверенным взглядом, она казалась старше и умнее, чем он.
«У нас есть лошади. Хочешь, прогуляемся, покормим их яблоками?»
Он не хотел, но согласился, лишь бы прервать неловкую сцену и сбежать из неуютной гостиной, где их оставили будто бы случайно.
Рин не знал, что заставило его вспомнить ту сцену в гостиной Хоттонов. Возможно, похожее чувство, что он испытал сейчас. На него давили стены, необходимость что‑то сказать и оправдать чужие ожидания. Он снова будто бы не принадлежал себе.
– Я не злюсь на тебя, – примирительно сказал отец после затянувшейся паузы. – Мне стоит злиться на себя, что я был слишком строг и не давал той свободы, которой бы тебе хватило. – Он тяжело вздохнул, будто смиряясь с утраченным доверием. – Я понимаю, это все дурное влияние. Эти твои… приятели… лютен и трактирщик…
– Домограф и владелец таверны, – исправил Рин.
– Да уж какая разница! Что они вбили в твою голову?
Рин никогда не задумывался над этим, но ответ родился мгновенно.
