–
Она оторвала взгляд от страниц и сурово взглянула на Риза.
– Я такого не говорила.
Он сконфуженно улыбнулся:
– Согласен, Бейли слегка перестарался, но, надеюсь, ты его простишь.
По ее молчанию он понял, что его нелепого оправдания недостаточно, чтобы объяснить это решение.
– Прости, что не посоветовался. Не было времени. Отменить статью газетчики не могли, но предложили исправить текст. Я не силен по части красноречия, так что поручил дело Бейли.
– Вот как? То есть это слова твоего советника? – хмыкнула она, изогнув бровь. – А что обо мне написал бы ты?
Он почесал висок:
– Боюсь, это слишком откровенно для газет.
Илайн усмехнулась и шлепнула его по плечу свернутой газетой, словно муху прихлопнула.
– Это значит, что ты не злишься на меня? Или наоборот? – уточнил он.
– Нет. Я… тронута. Мне даже кажется, я сейчас могу заплакать.
– Это все дым от жареной рыбы. У меня тоже глаза режет.
Он отвел ее к берегу, где был свежий ветер и соленый воздух. Они прошли по волнорезу, держась за руки. Шум моря заполнил молчание между ними.
– Думаешь, я справлюсь? – спросила Илайн чуть погодя. Она стояла на краю волнореза, напряженно выпрямившись и глядя в воду с такой сосредоточенностью, словно готовилась к прыжку.
– Уверен. Ты пример силы и характера для остальных островитянок.
Илайн вздохнула:
– В том‑то и дело, Ри. Я ничем не отличаюсь от них. Не знаю, имею ли право быть примером. Ведь я такая же, как они. И я такая, какой меня представлял мой брат. Как бы я ни бежала с Ислу, я живу по его традициям.
Илайн замолчала, прикусила губу и посмотрела ему в глаза. Одного взгляда было достаточно, чтобы он все понял.
– Я, конечно, не «Делмар-Информер», – сказала она, – но у меня тоже есть для вас новость, господин Уолтон.
Первая неделя после возвращения Флори была похожа на сон – тревожный, смутный и прерывистый. Бильяна надеялась победить недуг за пару дней, но дни шли, а она все больше мрачнела. Дарт понимал, откуда это замешательство: она не знала, с чем боролась, и ей приходилось вслепую подбирать ключи к исцелению. Время, проведенное в заточении безлюдя, тяжело отразилось на Флори. Болезненная бледность кожи делала ржавые отметины, покрывавшие ее тело, еще заметнее. Она стеснялась их, прятала: одергивала рукава ночной рубашки, куталась в одеяло и старалась не покидать комнату, где держали ставни закрытыми.
Все заботились о ней, и каждый делал это как умел: Дарт не отходил от постели, Бильяна готовила снадобья, Офелия развлекала сестру, читая вслух, а Бо приносил к ее кровати мячик.
Постепенно Флори стало лучше, и Дарт вернулся к обязанностям домографа.
За время его отсутствия в конторе накопилось столько дел, что с ними уже не справлялись ни близнецы Ларри и Лоран, ни приемщица, принявшая на себя основной удар из жалоб. Жизнь закрутилась вокруг него с бешеной скоростью: утром он шуршал бумагами, днем пропадал в разъездах с одной проверки на другую, а вечером навещал Голодный дом, чтобы поддерживать тепло и подбадривать безлюдя, который решил, что все покинули его, и нашел этому свое объяснение: «Вы променяли меня на новый дом. Помоложе и красивее. На какого‑нибудь простака». Дарт заверял, что скоро все домочадцы вернутся, и сам мечтал о том же.
