— А? — Она наклонила голову вбок.
— Завтра ты собираешь вещи и переезжаешь ко мне.
Мира поставила картонный стаканчик с логотипом кофейни на парапет и молча обняла его.
— А я начинаю работать, — закончил он уже ей на ухо, чувствуя, как она острым подбородком упирается в плечо.
Не уснуть на ходу Мире помогал разве что схвативший её за плечи холод сентябрьского вечера. Кончилось городское празднество, рассыпался разноцветными астрами салют, и все толпами повалили в спальные районы — домой. Теперь это слово звучало непривычно, ведь завтра, если мама всё-таки согласится, у неё будет уже другой дом.
Видеть на сориновских улицах так много людей было непривычно. Особенно поздним вечером. Теперь они не крались через освещённые участки, пытаясь срезать как можно больше расстояния и при этом ни с кем не столкнуться, — они размеренно шли по проспекту, а затем уходили во дворы, веря, что никто никому сегодня не причинит вреда. Держались за руки, кутали друг друга в куртки, разговаривали, смеялись и пели песни.
Шум остался с Мирой даже тогда, когда она закрыла изнутри входную дверь, — теперь он был слышен из приоткрытых в квартире форточек. Из последних сил смыв косметику, приняв душ и переодевшись в пижаму, Мира оставила серьёзный разговор на завтра и упала на подушку.
Она спала беспокойно, дёргалась, когда сориновские за окном бахали салютами и орали, но всё-таки спала — до тех пор, пока кто-то не сел на диван рядом, давя ей на плечо. Мира шелохнулась и поняла, что ей не кажется. Время потекло медленнее. И чем медленнее оно текло, превращаясь в густую, вязкую субстанцию, тем ближе придвигался к ней этот кто-то и тем сильнее он притискивал её к кровати, тем ярче становились всполохи красного света, ползающие по стенам. Дошло до того, что она не могла и двинуться. Оставалось только ждать, пока это кончится, и в поисках выхода убегать обратно в сон.
Когда у неё получилось, тяжесть облегчилась, вернулась возможность дышать, а красные всполохи рассеялись в темноте. Мира расслабилась, потянулась и раскинула руки в стороны, а правая рука вдруг кого-то тронула.
Он всё-таки здесь?
С каждым разом это пугает и удивляет всё меньше и меньше. Открываю глаза — за окном светят фонари — и вижу перед собой тёмную, но теперь совсем уже не вызывающую страха фигуру. Там, где у неё должно быть лицо, появляются и тут же растворяются в тиши полуразмытые звёздочки из красного света, так похожие то ли на астры, которые теперь стоят в вазе на столе, то ли на городской салют.
— Мне ничего не остаётся уже, кроме как привыкнуть, — вместо приветствия говорю я и привстаю, потому что лёжа чувствую себя неуютно. Какой-никакой, а всё-таки гость, если уж можно так сказать.
— А я бы на твоём месте сильно не привязывался, — парирует он, усаживаясь на компьютерное кресло напротив дивана. — Что в этом вообще может быть хорошего?
Я молчу, пытаясь найти варианты, и всё-таки не могу.
— Ты ведь до сих пор даже не знаешь, кто я, — продолжает он после недолгого молчания с таким тоном, будто сейчас начнёт плести о себе небылицы, стремясь запугать. — В прошлый раз тебе так и не удалось это узнать. А наяву интереса ты не проявила. У тебя, в конце концов, свои заботы. Туча своих забот.
Продолжаю молчать, глядя, как кружится там, где у него должно было быть лицо, звёздочка из красного света.
— Ты не находишь, что всё это затягивается? — не отстаёт он. — Я ведь не просто так к тебе прихожу, а чтобы дать понять…
— Что?
— А вот выложить все карты на стол уже не могу. Это от тебя зависит. От того, что ты делаешь наяву и что происходит потом здесь со мной. От того, замечаешь ты это или нет, — и что потом опять делаешь наяву…
Звёздочка плавно гаснет.
— От того, остаёшься ли ты в своей бетонной дыре… — Он изображает кавычки длинными тёмными пальцами. — …или видишь вокруг себя чудесный райончик, где…
— Так, значит, это всё-таки ты! — кричу я, чувствуя радость и раздражение одновременно. Сбрасываю с себя плед, вскакиваю, вмиг оказываюсь у компьютерного кресла и кладу руки ему на плечи.
— У меня нет «я», — как бы отгораживается он.
А следом начинает распадаться на части, расплёскивается по стенам и мебели алыми всполохами, и уже через пару секунд под моими руками ничего не остаётся. Сон наполняется голосом:
«Я просто показываю тебе то, к чему нужно присмотреться, чтобы потом сделать выбор».
Голос этот сдавливает меня в одну крохотную песчинку, выбрасывая в воскресное утро сентября.
Мира проснулась от дверного звонка и, услышав из подъезда, а затем в коридоре голос Артёма, решила сделать вид, что ничего не слышит, и постаралась не создавать шума. Слушала за закрытой дверью, как мрякает вечно голодный Пират, гремит по столу чашками мама, как закипает чайник и как всё круче завязывается их разговор.
Артём даже не предупредил, что придёт, а она почему-то не спросила, не поможет ли он ей рассказать всё маме. Он решил всё сам, за неё, и хорошо это было или плохо?
