Там, вдалеке, виднеется Чаткал — белоглавый родимый Чаткал… Переводя взгляд от того места, где расположен Ташкент, сначала к Сусамыру, потом дальше — к горам Тогуз-Торо, Узгену, Алайкуу, Алаю, Исхак поворачивался вправо. По левую сторону лежали Улутау, Киргиз-ата, Алтын-бешик, соединяясь с одной стороны с горами Саркол[76], а с другой — окружая Ходжент. Близко сходились два горных хребта, словно каменные ворота благородной Ферганы. Бесчисленные поколения предков сложили свои кости на склонах Алатау; но они не только умирали, они веками жили здесь, под надежной защитой могучих гор…
Небо ясное. Холодно. Вместе с дыханием вырывается пар. Джигитам хотелось поскорее уйти. Мороз пробирал их, они ежились, подпрыгивали на месте, чтобы согреться, искали укрытия от ветра за камнями. Кто-то решился напомнить.
— Повелитель… как бы вы не простыли…
Исхак долго не отвечал на эти слова ничего. А джигит, который решился их произнести, стоял возле него, согревая дыханием свои руки и притопывая от холода ногами.
— Батыр, вы все идите-ка назад в пещеру. А я еще посижу, — сказал наконец Исхак.
— Но у вас нога болит…
Исхак отмахнулся:
— Разве только она болит, батыр? Идите, идите, согрейтесь. Потом придете за мной.
Джигиты послушались. А Исхак все сидел, не двигаясь, и смотрел на горы, на белые их вершины. Со скал Улутау поднялся и закружил в небе орел-беркут. Исхак наблюдал за ним, а орел, наверное, тоже видел человека, одиноко застывшего на караульном холме. Сделав над его головой два круга, орел опустился на скалу прямо напротив Исхака. Повернул голову в одну, потом в другую сторону, забил крыльями — и вскрикнул. Улыбка появилась на лице у Исхака, как будто орел криком своим звал его с собой, туда, где нет ни зла, ни грязи, где грозные яркие молнии пронзают черные тучи, а выше туч сияет ясное солнце… Еще раз крикнул орел — и взмахнул крыльями. "Прощай, батыр!" — слышалось теперь Исхаку в этом крике, и он долго следил глазами полет вольной и сильной птицы, не чувствуя, что слезы текут по лицу и застывают от холода…
На холм поднялись четверо джигитов.
— Нет новостей? — спросил Исхак.
— Он прибыл, повелитель…
— Пошли.
Пока они несли Исхака вниз, он, не видя на их лицах никаких признаков того, что получены добрые вести, не решился задать вопрос.
Люди собрались у входа в пещеру. Кони оседланы, у всадников в руках плети. Слышна была чья-то свирепая брань… Что там происходит? При виде Исхака все умолкли и замерли на своих местах, кто как был, сидя Ли, стоя… Исхак узнал голос того, кто ругался; Момун.
Сотник Мирзакул стоял с пистолетом в руке, Момун держал обнаженный обоюдоострый меч. Ни дать ни взять — фаланга и каракурт, которые вот-вот бросятся друг на друга. "Что это с ними?" — удивился Исхак.
— Предатель! Стреляй! Что стоишь? — крикнул Момун.
Мирзакул готов был нажать курок. При виде Исхака не двинулся с места. Джигиты поставили носилки на землю между Мирзакулом и Момуном и отошли в сторону.
— Что с вами? — спросил Исхак.
Момун рванулся к нему.
— Ты видишь эту собаку? Видишь, он уже связал джигитов, которые не соглашались пойти с ним на черное дело. Не успел я войти, как он бросился на меня. Он хотел всех нас с тобой вместе связать и отвезти в подарок Искебул-паше.
Исхак не знал, что говорить. Посмотрел на джигитов, руки у которых были свободны. Они хмурятся и явно с Мирзакулом заодно. Мирзакул же на него не глядел… Исхак тихо спросил Момуна:
— Когда ты приехал?
— А пропади он пропадом, мой приезд? Что я тебе скажу и что ты услышишь? Морем разливается огонь по нашей земле. Гибнет несчастный народ. Что еще тебе сказать и что тут можно сделать!
Страшная весть поразила всех, не только Исхака, а Момун продолжал:
— Искебул-паша и Насриддин ищут нас. Они истребляют наш народ, не разбирая, кто принимал участие в восстании, а кто нет, не считаются ни с чем…
Исхак вздрогнул.
— Что? — почти простонал он. — Вот как! Если они ищут нас, стало быть, народ наш терпит невыносимые муки из-за того, что мы еще живы?
Ему никто не возражал.
— Народ будет надеяться на нас, пока не увидит наши окровавленные рубахи в руках палача. И враги до тех пор не насытят свою месть. Брось свой меч, Момун-батыр. Ты сам свяжешь мне руки.
Вспомни, Момун мой, ведь именно об этом говорил нам дервиш!
Момун отшатнулся… Слова Исхака не принесли облегчения даже тем, кто только что собирался предать его, и сам Мирзакул опустил голову и ссутулил тяжелые плечи.
— Я им в руки не дамся! — вскинул голову Момун. — Отпусти меня, Исаке! Я не могу стерпеть, чтобы ордынские собаки надругались надо мной, Исаке. Я уйду, куда глаза глядят, разреши мне, Исаке…
