– Не знаю, Кот. Но скорее всего да, в том году можно было. Еще вопросы?
Пока кто-то разузнавал о возможности выходов в город за учебные достижения и о наличии телевизора в казарме, я ощутил на себе чужой взгляд, повернул голову налево – и встретился глазами с Богданом. Он смотрел прямо на меня. Отталкивающего холода, исходящего от него прежде, уже не было. Вместо этого я прочитал в его взгляде легкое любопытство. Так мы смотрели друг на друга в течение нескольких секунд, ни слова, ни жеста, ни улыбки – никакого движения.
– В таком случае, занятие наше подошло к концу. Последнее ваше занятие на военной кафедре, товарищи курсанты, могу вас с этим поздравить. Во время перерыва, напоминаю, всем нестриженым нужно постричься, а нечищенным – почиститься. Старшина, после перерыва, построишь роту на плацу. У завхоза для вас есть небольшое задание.
Сосед Богдана стал нашептывать ему что-то на ухо, и Богдан повернулся к нему. Тут же раздался тихий звон, означавший перерыв.
– Класс, смирно! – скомандовал Максим, взлетая со своего места. Стулья задвигались, возобновились разговоры.
– Вольно, разойдись! – скомандовал майор и поспешно удалился из аудитории.
К двум креслицам в единственной парикмахерской на всю округу, куда ходило стричься подавляющее большинство физтехов из кампуса, выстроилась очередь из молодых парней, одетых в военную форму. Парикмахерши, относительно молодая девушка, блондинка с выбритыми висками, и полная женщина, брюнетка, средних лет, беззаботно чирикали о своих насущных проблемах и о нежданном потоке клиентов в начале рабочего дня, не обращая внимания на линию курсантов, столпившихся у дверей салона. Внутри был установлен кондиционер, не работающий по какой-то причине, а потому свежий воздух заходил только через входную дверь, подпираемую дощечкой.
– И они так каждый год, значит? – спросила молодая.
Брюнетка на мгновение задумалась, смахивая губкой волосы с затылка клиента.
– Ну как минимум года два. Я тут третий год работаю, и такое уже видала пару раз, не меньше. И на сколько вас, парни, забирают?
– Чуть больше месяца, – ответил кто-то из дверей. – Всех успеете постричь? У нас перерыв на полчаса только.
– А как же не успеть? – удивилась брюнетка. – Вас всего-то под насадку обровнять, да и готово! Так что можете не волноваться.
Блондинка обдала потоком горячего воздуха из фена своего клиента со всех сторон и протянула ему зеркальце, чтобы он мог осмотреть затылок.
– Месяц это не так уж и много, так же, миленький? Как тебе? Затылочек я тебе сняла, как ты попросил.
Когда тот вышел, на его место она пригласила меня.
– Так что же, месяц ведь – это совсем немного, так? Муж мой вон, целый год в армии отслужил. Так что вы, ребята, еще по легкой отделались. Маш, твой же тоже служил?
– А как же, служил-служил! До сих пор со своими сослуживцами бухает не просыхая, даже не знаю, что с этим делать.
– Вот, мой тоже говорит, что со многими своими друзьями в армии познакомился.
– Да уж лучше бы ребяток на год забирали, – вставила брюнетка, рассчитывая парня на кассе. – Мужчине нужно побывать в армии. Без армии мужику не стать настоящим мужиком.
– То есть мы не настоящие мужики? – ехидно обратился к ней парень, сидевший на диванчике у входа. – Чтобы стать мужиками, нужно маршировать ровно? Или научиться драить толчки до блеска?
Брюнетка сжала губы в тонкую полоску, но не стала ничего отвечать на нахальное замечание мальца, только живее защелкала ножницами. Я закрыл глаза и прислушался к радио. Как сейчас помню тот момент, когда заиграла “Миниатюрная танцовщица”, и порыв ветерка ворвался в душную парикмахерскую, растрепав мои волосы. Прямо перед тем, как парикмахерша прошлась по ним машинкой с третьей насадкой.
– А как же долг родине отдать, миленький? – нашлась с ответом блондинка. – Для мужчины понятие долга не должно быть пустым звуком. Забирают-то вас куда?
Несколько движений, и на моем затылке и висках почти ничего на осталось (“Прижмись ко мне крепче, миниатюрная танцовщица…”).
– В Б.
– Это рядом с Воронежем что ли? Ой, правильно сделали, что решили коротко подстричься. На юге-то сейчас жара еще похуже, чем здесь!
Еще одно движение жужжащей машинки – и состриженная челка упала на пеньюар, как последнее свидетельство моей потерянной свободы (“Уложи меня на льняные простыни”). Понятие долга – размытая сущность, когда дело доходит до военной службы, подумал я. Как можно с самого рождения человека, из-за одного лишь его пола, накладывать на него обязательства и ожидать их ревностного исполнения? И как же так получилось, что мужчины и женщины, приходящие в этот мир одним путем, несут по отношению к нему разные обязательства?
– Готово, миленький. Можешь подходить к кассе.
Я помедлил, разглядывая собственное отражение. Ни разу до этого мне еще не приходилось видеть свой череп настолько оголенным. Ком сентиментальности подступил к горлу (“У тебя выдался непростой денек”), и я чуть не заплакал, выходя из парикмахерской, ощущая тяжкий груз неизбежности на сердце.
Глава 2
