Запахи краски и уайт-спирита еще долго не оставляли меня после того, как мы выкрасили забор, окружавший территорию военной кафедры, и бордюр вдоль дороги к ней. Едкие ароматы, которые никак нельзя было смыть со своих рук и отстирать с запачкавшейся военной формы, заполонили все воздушное пространство. В центре комнаты лежала пустая дорожная сумка, а я сидел на застеленной кровати и тупо смотрел в нее. У меня имелся довольно четкий список вещей и предметов обихода, которые нужно было собрать в дорогу, однако мне никак не удавалось заставить себя начать собираться. Начнешь готовиться к дороге – и с дороги уже нельзя будет сойти.
Даже если я до сих пор и пытался убедить себя, что еще есть отходной путь, что еще можно не прийти на вокзал и уже потом как-нибудь разобраться с военным билетом, если до того все же дойдет, – вера в возможность отступления у меня почти полностью иссякла. Да и я не смог найти ему достойного оправдания.
На улице вечерело. Мне была необходима чья-нибудь компания. Даже разговор с соседом помог бы, но он уехал в недельный отпуск. С другой стороны, я не хотел никого видеть, желал поглубже уйти в себя и не высовываться во внешний мир до тех пор, пока все неприятности не разрешатся сами собой. Чаще всего, когда у меня бывало такое настроение, побеждала та часть меня, которая сторонилась людей.
Как мне было объяснить кому-то, чего именно я так боялся в предстоящей поездке, если я сам не до конца понимал причины своих страхов? Они присутствовали на подсознательном уровне, я различал лишь их формы, но рационального объяснения им дать не мог. Наверняка можно было сказать, что я боялся долгое время находиться в исключительно мужском обществе. Казалось бы, странная фобия для гея. Не то чтобы мои сокурсники были горячими красавцами, но все же.
И тем не менее одна мысль донимала меня.
“А что если они узнают обо мне? Что если все поймут?”
Поймут по тому, как я говорю (хотя говорю я так же, как и они), и как себя веду (и поведением я от них особо не отличаюсь). Да хотя бы по тому, что являюсь единственным курсантом, не способным взяться за автомат или пистолет без недовольной мины на лице. Вдруг им покажется, что я хожу как-то иначе, или отдаю воинское приветствие слишком изящным движением руки, или слишком ровно, как балерина, тяну ногу при строевой маршировке. Было слишком много мелочей, которые, как мне казалось, запросто могли выдать меня. И дело вовсе не в том, что я стеснялся или стыдился чего-то, вовсе нет. Просто никакой толерантности от военных и курсантов я не ждал. И разве можно было ее ждать?
Телефон завибрировал где-то поблизости. На экране высветилось сообщение.
“Я зайду.”
Она никогда не ставила знака вопроса в конце, объявляя о своем приходе. Просто предупреждала о нем. И словами было не описать, как я был рад ей. Мне нужно было поговорить с кем-то, чтобы прекратить на какое-то время, пусть даже короткое, ментальные самоистязания. Лишь бы оторваться мыслями от пустой сумки в центре комнаты, которая терпеливо ожидала, когда же я все-таки сдамся. Через несколько минут раздались приближающиеся звуки шагов в коридоре, легкий стук в дверь, и в комнату вошла Ира. Длинные рыжие волосы слегка растрепаны, халат, усыпанный восточными узорами, затянут на талии, пушистые тапки шаркают по полу. Как обычно, она сразу перешла к делу.
– Есть что поесть?
Человеку, которому ни разу не довелось (хорошо это или плохо, решать не мне) пожить в студенческом общежитии, не понять, как может один заявиться в дом к другому посреди ночи в поисках еды или выпивки, или с просьбой разместить на свободной койке своего гостя, вынужденного остаться в общежитии после долгой пьянки, или попросту желая одолжить чего-то, чтобы потом навсегда забыть об одолженном предмете. Поначалу это действительно кажется странным, может даже неучтивым, но вскоре переходит в область привычного, создавая своеобразное чувство сплоченности, родственности со всеми нахлебниками, которые к вам заявляются.
– В холодильнике есть кефир.
– И все?
Она прошагала к холодильнику и недоверчиво заглянула внутрь.
– И правда, ничего нет. Не понимаю, чем ты вообще питаешься?
Я пожал плечами.
– Заказываю, ты же знаешь.
– Но ведь это слишком дорого! Откуда ты берешь столько денег?
– На самом деле, это не намного дороже, чем стричься в салоне на Арбате, как это частенько делаешь ты.
– Ха, тогда понятно! Вообще-то мой стилист…
Она не договорила, замерев с полураскрытым ртом, уставившись на мою полулысую голову. Все это время верхний ярус кровати скрывал от ее глаз мою новую стрижку. Точнее, ее отсутствие.
– Какого черта произошло с твоей шевелюрой? Неужели вас заставили постричься?
– Угу.
– Прямо-таки заставили?
– Угу.
– Какой ужас! – Ира упала на стул напротив меня. – Хотя знаешь, выглядит не так уж и безобразно. Тебе даже немного идет.
Какая поверхностная и очевидная это была ложь! Я улыбнулся – она улыбнулась в ответ. Я увидел в ее глазах понимание и немое сожаление. И этого было достаточно, уже от этого мне стало намного легче.
– Вы на месяц, так?
