Скорее всего, их гнев не был таким уж яростным. Просто коллектив умножает любые чувства: стоило девушкам сбиться в стаю, и все менялось. Они теряли контроль над своими клетками и нервными окончаниями, чувствовали боль там, где ничего не болело, чувствовали зуд там, где ничего не зудело, чувствовали себя счастливыми без всякого повода и злились, когда для этого не было особой причины, использовали любой предлог, чтобы поднять шум, и не желали знать никакой меры.
В конце концов полтора десятка девушек тайком сплели венок из травы и поклялись друг другу не выходить замуж за этого счетовода, а кто нарушит клятву, пусть превратится в свинью, превратится в собаку, да покарает ее небо и поглотит земля.
Это называлось «сплести зарок».
Шли годы. Фуча не знал ни о каком зароке и не имел понятия, что стал объектом такого священнодейства. Он все-таки женился, но не на дочери Царя драконов, не на сестре Нефритового государя – его хозяйка даже причесаться толком не умела и была толстой, как кадушка. Эта кадушка в доме Фуча стала скучным итогом клятвы, которую девушки держали больше десяти лет, объединившись против общего врага. Конечно, ко времени, когда Фуча наконец женился, они давно покинули родительские дома и вышли за других мужчин. У трех заротчиц имелся выбор, к ним домой приходили свахи от матери Фуча, да и от самого Фуча. Но девушки помнили про сплетенный зарок и не могли предать подруг. Верные своему слову, полные радости от свершившейся мести, пылая огнем самопожертвования, они твердо отказывали свахам.
На мой взгляд, клятва – такое же проявление тирании языка, как речегубство. Одна из тех трех девушек – чжанцзяфаньская Цюсянь – под гнетом этой тирании вышла замуж за скотного врача. Нельзя сказать, чтоб у ее выбора были какие-то ужасные последствия. Цюсянь научилась кройке и шитью, жили они с мужем небедно, только характерами немного не сошлись. Вот и все.
Одним пасмурным днем Цюсянь катила на велосипеде от очередной клиентки. На душе было тоскливо, домой ехать не хотелось, и она решила завернуть в гости к старшему котловому дядюшке. Дорогой увидела, как знакомый с виду деревенский лупцует пащенка, – сердце екнуло, Цюсянь не поверила своим глазам: голова наполовину седая, лоб изрезан морщинами, одна штанина короче другой, но перед ней был мацяоский Фуча. Не кивни он ей робко, решила бы, что обозналась.
– Братец Фуча… – она не помнила, когда в последний раз произносила его имя.
– Цюсянь… – Фуча горько улыбался. – Посмотри на этого паршивца, дождь начинается, а он артачится.
– Кэкэ, хочешь, я тебя на велосипеде прокачу? – спросила Цюсянь.
Глаза у Кэкэ загорелись.
– Нет, скажи дядюле, что не хочешь. Не будем ее задерживать.
– Да какое там, мне все равно через Мацяо ехать.
Мальчик посмотрел на отца, перевел взгляд на Цюсянь, подбежал и ловко запрыгнул на раму, будто проделывал это каждый день.
Наверное, Фуча не хотелось стаскивать пащенка силой, и он затопал ногами:
– А ну, слезай! Слезай, не то получишь!
– Кэкэ, скажи папе – мне все равно по пути.
– Пап, ей по пути.
– Спроси у папы, он с нами поедет?
– Пап, ты поедешь?
– Я… Я не умею…
– Пусть сзади садится.
– Пап, садись сзади.
– Нет-нет! Езжайте…
С противоположного склона уже доносился стук капель, Цюсянь сунула свой зонтик Фуча и покатила вперед. Радуясь летящему в лицо ветру, мальчишка то гикал, будто всадник на коне, то фыркал и гудел, словно мчащийся автомобиль, а если дорогой им встречались другие дети, Кэкэ громко сигналил.
– Кэкэ, папа с мамой… хорошо живут?
– Хорошо. Вжуууух!
– Ругаются?
– Не-а.
– Правда?
– Мама говорит, у отца характер покладистый. С ним ругаться неинтересно.
– Никогда не ругаются?
– Нет.
– Не верю.
– Правда…
– Повезло твоей маме, – разочарованно сказала Цюсянь.
Помолчав, она снова спросила:
– А ты маму… любишь?
– Люблю.
– За что любишь?
– Она мне пампушки печет.
– А еще за что?
– А еще… Мама на Фуча орет, когда он хочет меня за уроки отлупить. – Обидевшись на отца, Кэкэ называл его по имени.
– Мама игрушки тебе покупает?
– Нет.
– А в город возит на поезд смотреть?
– Нет.
– А на велосипеде она умеет кататься?
– Нет…
– Вот жалко-то? – торжествующе спросила Цюсянь.
– Не жалко. Не надо ей на велосипеде кататься.
– Почему?
– Упадет еще. Вот мама Гуйсян ехала на велосипеде, так трактор ее чуть насмерть не задавил.
– Ишь ты какой, и не боишься, что дядюля тоже с велосипеда упадет?
– Чепуха.
«Чепуха» означало «ничего страшного».
– Почему чепуха? – напряженно спросила Цюсянь.
– Ты же не моя мама. Бип-бип-биииип! – Кэкэ вовсю сигналил, радуясь новому спуску.
Цюсянь осеклась и вдруг почувствовала, как в глазах закипают слезы. Стиснув зубы, она покатила дальше. Благо, уже накрапывал осенний дождь.