Моу Цзишэн знал о мацяоских шифрах, но не придавал им должного значения и в самый важный момент мог все перепутать. Он был на год старше меня, учился во втором классе первой ступени[121], и перевоспитываться в деревню нас отправили вместе. Однажды мы всей компанией спустились к реке Ло купить рисовую рассаду, а когда собрались в обратный путь, Моу Цзишэн заявил, что ему сегодня еще туфли стирать, припустил вперед и скоро скрылся из виду. Мы возмущенно переговаривались: что он выдумывает, какие туфли? Просто наш силач испугался, что дорогой кто-нибудь устанет, и ему придется помогать. Ладно, не хочешь тащить чужую рассаду – не надо, но зачем удирать, будто воришка? Сам же быстрее устанешь!
Большой Моу действительно никогда не был замечен за стиркой своих туфель: когда стельки делались скользкими от грязи, он привязывал туфли к поясу от штанов, выбирал место, где течение посильнее, и опускал пояс в ручей, а дня через три доставал, сушил туфли на солнце и носил дальше. Свой метод он называл «автоматический стиркой». Надо ли говорить, что такая стирка давала весьма скромные результаты, и туфли Большого Моу редкостно воняли. Стоило ему разуться, и окружающие шарахались в стороны, пытаясь спастись от зловония.
Мы не ошиблись: до стирки туфель у него в тот день так и не дошло. Мало того, когда мы пришли домой, его коромысла с рассадой нигде не было – то есть он еще не возвращался. Солнце клонилось к закату, последние отстающие давно вернулись деревню, мы успели засадить рассадой несколько полей, но Моу Цзишэна все не было. Только когда стемнело, мы наконец услышали с улицы тяжелые шаги и хрип, как из кузнечных мехов, и с облегчением выдохнули. Моу Цзишэн был весь в грязи, от гор рассады в его корзинах почти ничего не осталось, и полупустые корзины били ему по ногам, мешали идти. Он бранился: «Матушки, вот песья дыра! Песий народ! Ни одному слову нельзя верить, завели меня черт знает куда – весь хребет обошел, едва в капкан не угодил. Мать-перемать, вязи вас туда и обратно!..»
Мы не понимали, на кого он так ополчился.
На вопросы, что случилось и где его целый день носило, Моу Цзишэн не отвечал – злой как черт, ушел в другую комнату греметь и швыряться вещами. Мы потратили целый час, чтобы выяснить: оказывается, он забыл про местный обычай менять стороны света местами, да еще не очень хорошо понимал мацяоский выговор, и пока ему не приходилось спрашивать дорогу, все было хорошо, но стоило спросить, и бедняга заплутал: сначала он с тяжелым коромыслом на плечах дошел до Шуанлун-гуна, что к востоку от Мацяо, потом до Лунцзятани на юге, потом еще покружил по хребту, пока перед самой темнотой кто-то из встречных не напомнил ему о местных шифрах. Большой Моу едва не лопался от злости.
Мы расхохотались.
Деревенских это происшествие развеселило еще больше. Дядюшка Ло говорил: «Если этот здоровяк людской речи не понимает, чем он лучше черного барича?»
Дичи на хребте становилось все меньше, словосочетание «черный барич» к тому времени почти исчезло из речи, и кто бы мог подумать, что по милости Моу Цзишэна оно снова вернется в строй – правда, теперь уже с новым значением. В поле Моу Цзишэн выходил без шляпы доули, раздевшись по пояс, подставлял богатырскую спину палящему солнцу, и кожа его отливала черным, а когда он бежал, по телу словно прокатывалась черная волна. И потому кличка «Черный Барич» вполне подходила его внешности.
Он был настоящий богатырь, любил подраться забавы ради и не упускал случая помериться силами с местным «песьим племенем». Если кто-то из «песьего племени» нес на коромысле две корзины с зерном, Моу Цзишэн цеплял на свое коромысло сразу четыре корзины, коромысло под их тяжестью гнулось и трещало, все вокруг разевали рты от изумления, и тогда он наконец самодовольно снимал ношу с плеч, стараясь не показать сбившегося дыхания. Когда «песье племя» одевалось в ватные куртки, он продолжал разгуливать в шортах, даже если в горах лежал снег. Глядя на его посиневшие от холода губы, мацяосцы восхищенно цокали языками, зазывали его в дом погреться, и он всегда давал себя уговорить. Большой Моу любил играть в баскетбол и даже в самые знойные дни не оставлял тренировок, бегал в одиночестве под жарким солнцем, стучал по гумну мячом, делал броски – баскетбольной корзины в Мацяо не было, но он и без корзины мог загонять себя до седьмого пота. Жара стояла такая, что молчали даже цикады, лягушки и куры, и только стук его мяча разносился по деревне, внушая местным благоговейный трепет.
– Меня до тринадцати лет грудным молоком кормили. Мама все время была в разъездах, зато кормилица каждый день сцеживалась, чтобы я выпил, – он часто рассказывал эту историю, объясняя, откуда в нем столько здоровья, а заодно намекая, что происходит из семьи партийных работников.
Грудное молоко – штука хорошая. Деревенские верили такому объяснению.