Очень скоро Чжунци стал проявлять к Моу Цзишэну неподдельный интерес. С наступлением зимы Чжунци доставал свою ручную жаровню и на досуге бродил с ней по деревне. Жаровня была такой маленькой, что в нее помещалось всего три уголька, и грела, только если усесться на нее сверху или прижать к груди. Чжунци не давал другим деревенским пользоваться своей жаровней: даже если девушки подходили погреть руки, он вроде как добродушно хихикал, но все равно устанавливал лимиты, читал лекции об экономии угля и жаловался, что на их руки уходит слишком много тепла. Только для одного человека Чжунци решил сделать исключение: скрипя галошами, он сам подошел к Черному Баричу и предложил погреться. Но Черного Барича жаровня как назло не интересовала, от простуды он не страдал, холода никогда не боялся – глянул искоса на жаровню, шмыгнул носом и пошел прочь.
Чжунци знал множество деревенских секретов, но выудить из него что-нибудь было непросто. Изредка он отпускал туманные намеки, а когда его начинали расспрашивать, самодовольно отвечал: «А вы догадайтесь! Догадайтесь!», оставляя людей ни с чем. Все секреты он приберегал для Черного Барича, сегодня шепнет: «У Фуча дома лежит целая охапка куриных перьев». Завтра раскроет новый секрет: «А дядюшка Ло третьего дня шел по хребту, споткнулся и упал». Послезавтра тихонько скажет ему на ухо: «От матери Шуйшуй давеча пришел человек с двумя поросятами».
Большой Моу не проявлял интереса к таким секретам и однажды попросил Чжунци рассказать вместо них что-нибудь низовное. Чжунци битый час мялся, топтался на месте и наконец, покраснев до самой шеи, заговорил. Много лет назад мать Фуча прилегла днем поспать, а когда продрала глаза, поняла, что на нее залез какой-то мужик, причем мужик этот – не отец Фуча. Но спросонья ей было неохота отбиваться или выяснять, что это за мужик, и она крикнула в соседнюю комнату: «Третий! А ну иди сюда! Жара такая, я сейчас помру! Погляди, что этот нахал затеял?» Сын в другой комнате как спал, так и спал себе дальше. Зато незнакомец испугался крика и убежал. Мать Фуча сладко потянулась, повернулась на другой бок и снова захрапела.
– А дальше?
– Всё.
– Всё? – Большой Моу был страшно разочарован, этот секрет оказался ненамного интереснее остальных.
Позже мы обнаружили, что отношения между Моу Цзишэном и Чжунци все-таки потеплели. Раньше вечерами Большой Моу первым начинал выступать, чтобы все гасили свет и ложились спать, а теперь в одиночестве уходил куда-то и возвращался иногда поздней ночью. На все расспросы он отвечал туманно, вид принимал таинственный, на губах его играла довольная улыбка, а изо рта рвалась отрыжка с запахом фиников или куриных яиц, вызывавшая в рядах городской молодежи изумление и зависть. Делиться с нами он не собирался, было ясно – бей его до смерти, Моу Цзишэн все равно не расскажет, где харчуется. Но это было и не нужно, скоро мы сами выяснили, что его сытая отрыжка напрямую связана с Чжунци, что Чжунци печет Черному Баричу рисовые лепешки, а жена Чжунци стирает ему туфли и одеяло. Мы не могли понять: чего ради такой прижимистый тип решил осыпать своими милостями не кого-нибудь, а дураковатого Черного Барича?
Однажды ночью мы проснулись от яростного грохота хлопнувшей двери. Я зажег керосиновую лампу и увидел, что Черный Барич завалился на свою кровать и пыхтит от злости.
– Что случилось?
– Я его придушу!
– Кого?
Он молчал.
– Этого что ли – старика Согласую?
Он по-прежнему молчал.
– Чем он тебя обидел? Неблагодарный, объедаешь человека, а еще недоволен!
– Спать! – Черный Барич перевернулся на другой бок, и его кровать жалобно заскрипела. Всех разбудил, а сам захрапел первым.
На другой день с улицы послышался скрип галош, и скоро у нашего порога нарисовался Чжунци, на груди его гордо блестел огромный значок с профилем вождя.
– Председатель Мао говорит, если должен денег, надо возвращать. При социализме живем, где это видано, чтоб долги не возвращали? – он звонко прокашлялся. – Я сегодня неспроста явился к вашему порогу. Если у Моу Цзишэна денег нет, пусть зерном вернет, я согласен.
Большой Моу выскочил из комнаты:
– Какой еще долг? Тебе что, давно рыло не чистили?
– Тебе виднее, какой долг.
– Ты меня за стол сам усаживал! Я к тебе домой не напрашивался, не навязывался, все твои угощения давно в нужнике, если хочешь – иди, вылавливай.
– Товарищ, так дела не делаются. Если будешь отпираться, никогда не перевоспитаешься. Городская молодежь, птенцы желторотые, вы сюда приехали, чтобы проходить перевоспитание у крестьян-бедняков и низших слоев середняков! Честно скажу, все твои делишки, Черный Барич, мне давно известны, просто я молчу. Губить тебя не хочется, – в словах Чжунци слышалась угроза.
– Говори, какие делишки? Давай, выкладывай!
– Хочешь, чтоб я рассказал?
– Говори, иначе ты дракон подштанный!
– Ладно. Когда в том году арахис высаживали, в продбригадных семенах каждый день был недовес. А в твоем дерьме – арахисовая шелуха. Думаешь, я не заметил? И еще, третьего дня ты сказал, что пойдешь искупаться, а на самом деле…