Битва длилась больше десяти дней, и мацяосцы были разбиты в пух и прах. Лунцзятаньские Пэны – огромный клан, они позвали на подмогу всех родичей из тридцати шести окрестных гунов, чтобы сравнять Мацяо с землей. Малочисленное войско мацяосцев оказалось в безвыходном положении и отправило в Лунцзятань послов с просьбой о мире. Мир был достигнут, но мацяосцы не отвоевали плату за убитого быка, наоборот, им пришлось разобрать несколько хижин на доски и продать запасы зерна, чтобы возместить лунцзятаньцам убытки – купить медный гонг, четырех свиней, накрыть шесть столов с вином и закусками. Четыре мацяоских старика и четыре парня отправились в Лунцзятань с отступными дарами, дорогой стучали в гонг, головы обмотали собственными штанами, на спины повязали по соломенному снопу, показывая, что несут позор поражения. В Лунцзятани их усадили пировать, подняли чаши в знак примирения, но дома послы упали на колени перед храмовыми табличками и отказывались вставать – твердили, что виноваты перед предками, что не могут жить с таким позором. Всю ночь они пили, пили до красных глаз, а потом один за другим наглотались желтолозника. Наутро из храма предков вынесли восемь окоченевших трупов, и вся деревня зашлась в горестном плаче. Говорили, несколько заброшенных могил, которые мы раскапывали десятилетия спустя, принадлежали тем мужчинам. Чжаоцин вздыхал: у одних род прервался, у других дети разбежались кто куда. Еще Чжаоцин сказал, что мацяосцы послали лозу лунцзятаньцам как назло в неурожайный год, покойники ничего не ели слаще пустого варева, потому и нефритовых вилков в могилах нет, а откуда им взяться?
Отдыхая после раскопки очередной могилы, мацяоские мужчины оглядывали разбросанные кости, отходили куда-нибудь подальше, и в глазах у всех сквозила пустота. Наверное, пытаясь себя подбодрить, они наперебой просили Ваньюя затянуть какой-нибудь подступ. Нахохленный Ваньюй прятался от ветра за уступом, сморкался в кулак покрасневшим на холоде носом, а отсморкавшись, медленно начинал:
…
Когда нашу коммуну бросили на Всеобщую кампанию по дорожному строительству, ни одна бригада не хотела брать к себе Чжаоцина. Говорили, на работу он приносит с собой одного лысого дракона в портках. Любую чужую собственность Чжаоцин старался коллективизировать. Если подошло время обедать, а палочки куда-то запропастились, тут и гадать не надо: это Чжаоцин прихватил твои палочки и копается ими в чашке с рисом. Если пропало полотенце, скорее всего, Чжаоцин шел мимо и стащил, а теперь сидит где-нибудь и растирает свою костлявую грудь или чистит гигантские ноздри. Городских коробили желтые зубы Чжаоцина, густая поросль у него в носу, и больше всего мы бесились, когда он крал полотенца. Отвоеванную собственность приходилось яростно отстирывать от содержимого ноздрей Чжаоцина, и даже после нескольких стирок у хозяина полотенца все равно оставались сомнения в его чистоте.
Чжаоцин только улыбался и корил нас за прижимистость, а иной раз нагло заявлял: «Чего ты так взъелся? Я же им не бабьи задницы подмывал!»
Все разговоры Мелкий Чжао сводил к причинному месту. Если у кого текла кровь из носа, он обязательно спрашивал: никак месячины пожаловали? Если приспичило отойти по малой нужде, Чжаоцин непременно интересовался: чего, друга пора выгулять? Всю жизнь он обходился двумя этими шутками, и они не надоедали ему даже после сотни повторений.
Вспоминая своего непутевого сына Треуха, который соблазнил Тесян и сбежал с ней из Мацяо, Чжаоцин вздыхал: «Вперед отца пролез! Пока я клювом щелкал, успел городскую бабенку оприходовать! Как тут не сердиться?»
Хуже всех Чжаоцина выносили городские девушки, наотрез отказывались выходить с ним на одни работы.
Дома у Чжаоцина мыла никогда не водилось, но он не мог допустить, что кто-то живет иначе, что какие-то вещи останутся недоступны для его изысканий. Скоро Чжаоцин заинтересовался нашим мылом и однажды прихватил чужой кусок вместе с полотенцем. Намылился от души, заодно и куртку выстирал – над тазом выросла целая гора мыльной пены, повергшая владельца мыла в глубочайший ужас.