Чжаоцин не отличался особой храбростью, но могилы шел грабить в первых рядах. Как я узнал позже, он так спешил раскопать очередную могилу, потому что надеялся отыскать там особую драгоценность: формой она напоминала капустный вилок, размеров бывала самых разных, цвета – красного, с ярким сиянием. Драгоценность росла у покойника во рту, говорили, это застывшее дыхание, которое за долгие годы в закрытой могиле свивается в невероятной красоты самоцвет. Деревенские называли такие самоцветы нефритовыми вилками и говорили, что сильнее снадобья на свете нет, якобы нефритовый вилок укрепляет жизненные силы, регулирует движение
Однажды Чжаоцин тяжело вздохнул, копая землю.
– Пустое, пустое. И на кой черт такая жизнь? – он покачал головой. – Моему рту нефритового вилка никогда не свить.
Все поняли, к чему клонит Чжаоцин, и тоже поскучнели. Сами посудите, если каждый день жевать бататовую соломку, прошлогоднюю кукурузу да черные сушеные овощи, даже ветры из задницы вылетают пустые, какой тебе нефритовый вилок?
– У дядюшки Ло вырастет, – уверенно сказал Ваньюй. – Ему порожный сын с иноземщины деньги посылает.
– Может, и у Бэньи вырастет. Сил у него много и жирок имеется, – сказал Чжаоцин. – Этот сучий сын через два дня на третий по собраниям таскается, а каждое собрание – это забитая свинья, мясо лежит на блюде горой, а куски такие тяжелые, что даже палочки гнутся.
– Собрания партийных работников – часть революционной работы, – сказал Чжунци. – А ты завидуешь?
– Какой еще работы? Нефритовые вилки выращивают, вот и вся работа.
– Ерунду говоришь. Если бы у каждого на языке свивался нефритовый вилок, тогда эти самые вилки ничего бы не стоили, и разве стали бы про них писать в «Премудром древнем слове»?
– Когда земельную реформу проводили, я тоже едва в начальство не выбился, – мечтательно вспомнил Чжаоцин.
– Мелкий Чжао, куда тебе в начальство? Ты даже не поймешь, если твое имя задом-наперед написать! Да ежели ты выбьешься в начальники, я встану на руки и буду каждый день вниз головой ходить. – Чжунци посчитал свою шутку очень остроумной и залился хохотом.
– Чжунци, подлюка ты эдакий! Посмотри на себя, дракон висячий. Целыми днями с цитатником ходишь, председателя Мао на куртку прицепил, а для кого стараешься? Или думаешь, у тебя самого во рту вилок вырастет?
– Мне и не надо.
– У тебя и не вырастет.
– И хорошо, зато никто мою могилу не разграбит.
– Думаешь, у тебя будет могила, чтоб ее грабить?
Это были очень обидные слова. Чжунци не имел детей, и в деревне это означало, что после смерти хоронить его окажется некому. А Чжаоцин наплодил не то пять, не то шесть пащенят и теперь, пользуясь своим превосходством, уколол Чжунци в самое больное место.
– Голодранец! Прогнившая душонка!
– Вязи тебя боров.
– Тебе мать с отцом никогда рот не мыли?
– А тебе мыли, да без толку. Дерьмо из ушей лезет.
Перепалка становилась все резче и ядовитей, нам насилу удалось их унять. Пытаясь замять ссору, Фуча заговорил о секретаре Чжоу из коммуны, дескать, рядом с ним Бэньи просто беспорточник. Пять собраний в месяц – это так, только губы свиным жиром смазать, а бататовая соломка да прошлогодняя кукуруза из брюха никуда не денутся. Вот коммунное начальство – другое дело, каждый день на новом месте, и всюду тебя встречают, и каждое застолье – точно праздник. Посмотрите на секретаря Чжоу – кровь с молоком, если его зажарить, одного мяса выйдет целый котел! А голос какой медовый – значит, срединная
– Точно, точно, – подхватил дядюшка Ло. – Верно говорят, пока не сравнишь, не узнаешь. Если у Бэньи и совьется вилок, величиной он будет не больше корешка таро. Возьми хоть десять таких вилков, куда им до одного вилка секретаря Чжоу? Так что его могилу копать – верное дело.