Однажды после работы Моу Цзишэн с возмущением обнаружил, что от бруска мыла, который он покупал совсем недавно, остался один обмылок.
– Мелкий Чжао, ни стыда у тебя, ни совести! Присвоение чужой собственности – уголовное преступление, ты не в курсе?
– Чего разорался? – недовольно ответил Чжаоцин. – Я тебе в деды гожусь, у меня внуки сами коров пасут, за хворостом ходят, взял я твоего щелоку ненадолго, где тут преступление?
– На кой ты его брал? Теперь возмещай убыток!
– Да пожалуйста! Подумаешь, кусок щелока! Я хоть десять таких куплю, подавись своим щелоком.
– Дракона лысого ты купишь, – поддели Чжаоцина из толпы.
– Думаете, мне денег не хватит? – побагровел Чжаоцин. – У меня свинья опоросилась, сосунки зараз котелок помоев съедают. Вот нагуляют жирку, повезу продавать.
– Пусть она хоть золотом поросится, с тебя все равно ни гроша не выбьешь, – прагматично ответили из толпы.
– Заплачу, возьму и заплачу. Портками сему заплачу!
Моу Цзишэн так и подскочил:
– Не хочу я твои портки! Кто их вообще наденет?
– Как кто? Новые, месяц назад пошиты.
– Бабьи панталоны, и как в них нужду справлять?
Моу Цзишэн вечно потешался над штанами деревенских: широченные и мешковатые, они держались на поясе при помощи соломенной веревки – ни застежек, ни пуговиц к ним не прилагалось, и перед таких штанов ничем не отличался от зада. Деревенские особенно не присматривались, какой стороной их надевать, поэтому нередко мотня топорищилась спереди тугим пузырем, как будто ноги приставили к туловищу не той стороной.
– Тогда бери, что хочешь!
Моу Цзишэн явно растерялся: он не представлял, что ценного можно взять с Мелкого Чжао, и был вынужден отложить решение мыльного вопроса до лучших времен.
Тогда мы и поняли, почему деревенские называют Чжаоцина водягой. «Водяга» – то же, что жадина, сквалыга, скаредник. В Мацяо принято противопоставлять «воду» и «горы». «Горная» натура – простодушная и туповатая, как валун в горах; «водная» – хитрая и изворотливая, словно вода в ручье. Как тут не вспомнить древнее изречение: «Мудрый любит воду. Обладающий человеколюбием наслаждается горами»[125]. В древности все транспортные пути пролегали по речным краям, а значит, именно там расцветала торговля, там ценились смекалка и расчет, и это обстоятельство вполне объясняет, почему прилагательное «водный» используется для описания людей хитрых и ловких.
Несколько раз мне приходилось ночевать с Чжаоцином на одной койке, и хуже всего я выносил скрежет его зубов. Неизвестно, что за смертельная обида не давала ему спокойно спать, но каждую ночь зубы Чжаоцина с пронзительным скрипом терлись друг о друга, причем скрип не смолкал до самого утра, как будто он взял на себя обязательство искрошить зубами тонну стекла или стали. Всю ночь барак ходил ходуном, но я уверен, что и в дальних бараках многие люди лежали без сна, пока Чжаоцин перемалывал их нервы своими челюстями. Я стал замечать, что соседи мои встают по утрам растрепанные, с покрасневшими глазами и набрякшими веками, с дрожащими руками и ватными ногами, измученные и обессиленные, словно за ночь пережили великое бедствие. Уверен, если бы Мелкий Чжао не скрипел зубами во сне, наша продбригада выглядела бы совсем иначе.
А он просыпался отдохнувшим, ступал легко и бесшумно, скалился в желтозубой улыбке, упрятав ночную ненависть так глубоко, будто ее и не было.
Я сказал Чжаоцину, что его зубы мешают нам спать.
– Мешают? – с довольным видом переспросил Чжаоцин. – А мне ничего не мешает! Всю ночь сплю как убитый, даже с боку на бок ни разу не повернусь.
– У тебя явно какая-то болезнь или глисты в животе засели.
– Да, надо лекарю показаться. Одолжи трешку? А лучше пятерку.
Опять одолжи. Я уже не раз занимал Чжаоцину без отдачи, и его новая просьба меня взбесила:
– У тебя совесть есть? Я что, по-твоему, банкир?
– На днях верну. Вот продам порося и верну.
Я ему больше не верил. Чжаоцин дурачил не одного меня: почти все городские успели одолжить ему денег, но возвращал долги Чжаоцин крайне редко. Выуживание мелочи из чужих карманов было его любимым занятием, главным интересом, делом жизни, развлечением, которое почти никогда не служило реальной цели: зачастую Чжаоцин эти деньги даже не тратил. Однажды утром он выпросил юань у Черного Барича, а вечером Барич выбил из него этот же самый юань неразменянным и потом долго костерил Чжаоцина самыми последними словами. Разумеется, брать взаймы – само по себе приятно: пока чужие деньги греют карман, сердце должника бьется спокойней и радостней.
– Деньги деньгам рознь! – однажды изрек Чжаоцин. – Тратить деньги любой дурак умеет. Главный вопрос – что за деньги ты тратишь и как потратить их с удовольствием.
А в другой раз сказал:
– Жизнь человечья – травный цвет, а деньги – что деньги? Жить надо для радости.
Слова настоящего философа.