Другую версию смерти Чжаоцина я услышал много времени спустя, когда перевелся в уездный центр и там встретил Яньу, приехавшего в город за краской. Оказалось, пока шло следствие, Яньу пытался втолковать ответственным работникам, что не убивал Чжаоцина, и вообще это было не убийство, а самоубийство. А если точнее, непреднамеренное самоубийство. Яньу рассуждал так: почему тело Чжаоцина лежало на берегу ручья? Почему на месте происшествия не было обнаружено следов борьбы? А вот почему: Мелкий Чжао заметил в ручье рыбу или еще какую живность, залег между камней и попытался насадить ее на древко серпа. Он слишком сильно замахнулся и не заметил, что лезвие целится ему прямо в затылок, ударил древком по воде и сам себе отрубил голову.
Смелое предположение. Я держал в руках такой серп (его еще называют ножом коня-дракона), древко у него длинное, чтобы не наклоняться, пока рубишь тростник, а лезвие отходит от древка под прямым углом. И когда я представил, что произошло на ручье по версии Яньу, затылок мне в самом деле обдало холодом.
Но пока шло расследование, у Яньу был неподходящий классовый статус, чтобы высказывать догадки, и ответственные работники не приняли его слова всерьез.
К тому же и доказательств у него никаких не было.
При таких туманных обстоятельствах Чжаоцин и лишился головы. Стоя в ночном карауле, я вглядывался в очертания хребта Тяньцзылин, который при свете луны вдруг сделался крупнее и ближе, и вспоминал, каким Чжаоцин был при жизни. Из-за пошлых шуточек Чжаоцина, из-за его мелочности я ни разу не нашел для него доброго слова. И только после его смерти вспомнил, как однажды меня послали выводить на стене очередное изречение председателя Мао, я забрался на лестницу, и вдруг ее повело вниз, а я повис в воздухе, ухватившись руками за поперечную балку. Когда Чжаоцин увидел издали эту картину, чашка с рисом выпала у него из рук и со звоном ударилась о землю. С воплями: «На помощь!.. Беда!.. Беда!..» он ошалело скакал из стороны в сторону, а потом, так ничего и не предприняв, сел и горько разрыдался.
Скорее всего, большая опасность мне не грозила, ни к чему было так рыдать и подпрыгивать, да и потом, Чжаоцин ничего толком не сделал, чтобы мне помочь. Но никто из моих друзей и приятелей, оказавшихся тогда поблизости, не пришел в такой испуг и не плакал о моей участи так безутешно. Я благодарен ему за эти слезы – пусть даже они продолжались не больше минуты, а потом бесследно скрылись в маленьких глазах Чжаоцина, навсегда оставшихся для меня чужими. И с тех пор, где бы я ни оказался, сколько бы городов и деревень ни стер из памяти, я не могу забыть того, что увидел, пока держался руками за поперечную балку: я увидел лицо, только обращенное ко мне лицо – сверху мне казалось, что щупленькая фигурка Чжаоцина целиком спряталась за этим лицом, истекающим желтыми слезами.
Мне захотелось сказать ему доброе слово или одолжить без возврата какую-нибудь мелочь – пару монет или кусок щелока, но это было уже невозможно.
Я отнес в его дом старый ватный плед и велел жене Чжаоцина застелить им гроб. Всю жизнь он проспал на коромыслах, пусть хоть в гробу поспит по-человечески. Вся жизнь его прошла в заботах, пусть хоть сейчас размается.
«Размаяться» в Мацяо значит «отдыхать».
Чжаоцин много раз предупреждал, что на заре ходить в горы опасно, надо дождаться, когда как следует рассветет. Однажды он показал мне синий полупрозрачный туман в горном лесу, туман вился шелковой лентой, висел на листьях и ветвях, кое-где собирался в кольца – это была миазма.
Миазмы бывают самые разные, по весне путника в горах подстерегает миазма весенней травы, летом – миазма сливовых дождей, осенью – миазма увядшего тростника, но все они очень опасны. Если надышался миазмой, кожа начинает гноиться, лицо желтеет, пальцы чернеют, разом нападают понос и рвота, в тяжелых случаях отравление заканчивалось смертью.
Еще он говорил, что и днем в горах нужно держать ухо востро. Накануне нельзя курить и пить вино, нельзя браниться и сквернословить, нельзя подниматься на брачное ложе, а вместо этого следует воскурить благовония духу гор. Перед выходом в горы лучше всего сделать пару глотков кукурузной настойки, чтобы согреться и укрепить начало
Все это рассказал мне Чжаоцин.
Это он мне рассказал. Я помню.
Встретив Куйюаня много лет спустя, я его не узнал. Он отрастил себе широкий кадык, усики и бородку, был одет в помятый пиджак и кожаные туфли с задранными носами, источал запах одеколона и держал в руках черную сумку со сломанной молнией. Представился Куйюанем, младшим сыном Ма Чжаоцина – дядюшка Шаогун, ты что, забыл Куйюаня? Ну и память у тебя, ха-ха-ха…