Неоднократно отмечалось, что в зачине автор размышляет о том, «как повести речь, какого принципа изложения придерживаться»[72]. Такой зачин свойствен византийской литературе[73]. Но это значит, что с первых же строк поверх собственного текста автор обращается к метатексту. И дело не в авторской рефлексии по поводу еще не написанного сочинения, не в творческих колебаниях или, как обычно это трактуют, в проблеме выбора манеры. Поэт не выбирает манеру – талант, эпоха и сам материал повествования делают это за него. А потому в данном случае уместно вспомнить скоморошью поговорку: какой мед, такие и песни.
Этому певцу достался даже не горький, а горчайший напиток. И, чтобы осушить чашу скорбных времен до дна, потребовался синтез слова, повести и песни.
Древнерусская литература знает конструкции, подобные первой фразе «Слова»: Нъ нѣсть лѣпо праздьникъ съмотрити… (Изборник Святослава, 1073 г.); Лѣпо бы намъ, брате, надежю имѣти къ Богу уповающее… (Житие Феодосия, около 1088 г.); А лѣпо ны было, братье, възряче на Божию помочь… (Ипатьевская летопись, 1170 г., Стб. 538; лето 6677); Лѣпо бы намъ, братия, по вся дни зла не творити… (Слово и поучение против язычества, XV в.).
Однако зачин «Слова» Не лѣпо ли ны, бяшеть, братие… почему-то врезается в память того, кто хоть раз его прочитал или услышал. Покажем, что дело в звуковой его организации, в совмещении двух типов эвфонической симметрии.
1. Зеркальная симметрия:НЕ –––––––– НЫ
ЛѢ ––– ЛИ
ПО
2. Прямая симметрия:Б̉ ––––– Бр
Аше –– А
Т/Е ––– ТИЕ
Графически здесь и возникает что-то вроде чаши. А в ней эхом откликается первая фраза Библии («Берешит бара…»), которая в русском переводе звучит без какой-либо аллитерации («В начале сотворил…»), но в церковнославянском изводе, как и по-древнееврейски, акт творения и по смыслу, и фонетически проистекает из некоей начальной точки: исСТАРИ СОТвОРИ…
Итак, В начале сотворил Бог небо и землю…
Сравним с оригиналом: БЕРЕШИТ БАРА… –…БЯШЕТЬ, БРАтие, начати старыми словесы… В «Слове», как в Пятикнижии, далее следует описание космогонии новорожденной земли и уже со второй фразы начинается рассказ о Мировом Древе – мифопоэтической модели мироустройства древних славян.
Значит, надо полагать, автор «Слова» знал, как звучит начало Торы по-древнееврейски, и «срифмовал» свой зачин с библейским.
Это не должно нас удивлять. Во-первых, подобные подразумеваемые рифмы (как правило, впрочем, смехового характера) хорошо известны в пародийных древнерусских сочинениях. Скажем «Служба кабаку» начиналась с парафраза молитвы: было Отче наш… – стало Кабатче наш… Во-вторых, в городах Киевской Руси можно было встретить книжников самых разных народов, в том числе и греков, и иудеев. А в-третьих, мы еще не раз убедились, сколь чуток к звучащему слову древнерусский поэт.
Древнееврейский текст аукается фонетически (берешит бара – бяшеть, братiе), а его смысл передан вербально (начяти старыми словесы; и ниже о Бояне: …аще кому хотяше пѣснь творити). При этом начяти старыми словесы – эхо не только к началу Библии, но и к первому стиху Евангелия от Иоанна: В начале бе Слово…
Следовательно, автор «Слова о полку Игореве» воспринимает свой текст и как продолжение библейского текста, и как продолжение русского летописания. И такое восприятие закономерно в своей традиционности, оно задано не только поэтической дерзостью поэта, но самим фактом крещения Руси в 988 г.
А упоминание о «трудных повестях» вместе со словами Почнемъ же, братiе, повѣсть сiю (Начнем же, братия, повесть сию) отсылают нас и к первой фразе «Повести временных лет»: Се начнемь повѣсть сию…, и к первой фразе Евангелия от Луки: Понеже убо мнози начаша чинити повѣсть...
Но ведь и сама русская летопись начинается с рассказа о разделении народов после потопа, а значит, мыслится как продолжение библейского повествования.
