– Сам не знаю… – ответил Лукашин. – Как-нибудь.
И Надя совершенно неожиданно резко бросила:
– Ну, идите!
Не будучи знатоком капризной женской души, Лукашин покорно двинулся к двери.
– Так я, значит, пошел… Я вам только хотел сказать…
– Что? – быстро спросила Надя.
– Можно, я вам как-нибудь позвоню?
– Вы помните телефон?
– 14–50–30!
– Позвоните! – разрешила Надя.
– Большое спасибо. – Лукашин еще сделал шаг к двери. – Простите за вторжение!
– С Новым годом! – В голосе Нади едва-едва прозвучал оттенок горечи, но Лукашин его не уловил:
– Спасибо! Вас тоже!
Он уже взялся за ручку двери, и Надя, отчетливо видя, что недотепа сейчас действительно уйдет, вскрикнула:
– Что вы делаете?!
– Ухожу!
– Но вы же… вы же ищете предлог, чтобы остаться!
– Ищу, но не нашел!
– А я… – призналась в ответ Надя, – не могу найти предлог, чтобы задержать вас!
– Правда?.. – радостно засуетился Лукашин. – Тогда я сниму пальто и задержусь!
Оба испытывали неловкость, не знали, о чем говорить, и, как водится в подобных случаях, не смели взглянуть друг на друга. Надя села в одном углу комнаты, а Лукашин присел на краешек тахты в другом. Пауза затягивалась. Становилась невыносимо долгой. Тогда Лукашин встал и, вопросительно взглянув на Надю, снял со стены гитару.
– Давайте я вам что-нибудь спою? – предложил Лукашин.
– Потому что молчание слишком затянулось?
– Может быть, поэтому. Вообще-то, я не очень хорошо пою, но люблю…
И Лукашин запел задорную песенку:
– Проблемная песня… – усмехнулась Надя.
– А я ведь гитару-то взял не зря. Теперь вы, как радушная хозяйка, должны отплатить мне тем же… Спойте, пожалуйста. – И Лукашин протянул Наде гитару.
Надя взяла гитару, но петь не собиралась.
– Вам не нравится, как я пою…
– Нравится… я врал… я вру…
– Всегда?
– Почти! – улыбнулся Лукашин и подошел к портрету Нади, который стоял за стеклом книжного шкафа рядом с фотографией Ипполита.
– Хорошая фотография!
– Обычно на фотографиях я получаюсь скверно, но эта мне тоже нравится… Хотя ей уже десять лет…
– Вы нисколько не изменились, – галантно заявил Лукашин.
– Опять врете?
– Почти нет…
– А вы где работаете? – спросила Надя.
– В районной поликлинике. Принимаю больных. Иногда по тридцать человек в день.
– Надоедает?
– Конечно, – согласился Лукашин. – Но что же делать? Они ведь больные. Их надо лечить.
– Ладно. Уж так и быть, спою вам, – вдруг согласилась Надя. – Хотя вы этого не заслуживаете.
И она негромко запела на прекрасные цветаевские слова:
Когда Надя кончила петь, Лукашин сказал неожиданно:
– Надя, у меня к вам просьба… Может быть, дерзкая…
– Какая?
– Вы не обидитесь?
– Постараюсь.
– И не прогоните меня?
– Если я до сих пор этого не сделала… Вы хотите, чтобы я еще спела? – улыбнулась Надя.
– Нет… Надя, можно, я выну из шкафа фотографию Ипполита и порву ее?
– Нет, нельзя… – холодно отказала Надя.
– Неужели вы огорчены, что Ипполит ушел? – Голос Лукашина звучал подавленно.
– Зачем вам это знать?
– Нужно.
– Огорчена, – с вызовом ответила Надя. – Да!
– Вы в этом уверены?
Надя промолчала.
– Сколько вам, тридцать два? – бестактно спросил Лукашин.
– Тридцать четыре…
