Верочка с изумлением уставилась на бесцеремонных посетителей. Но на Верочку комиссия не обращала никакого внимания. Другая женщина переворачивала стулья вверх ногами в поисках инвентарных номеров.
В коридоре Ольга Петровна встретилась с Самохваловым.
– Доброе утро, Юра! – смущенно поздоровалась Ольга Петровна.
– Здравствуй, здравствуй, – на ходу ответил Самохвалов и, ускорив шаг, вошел в приемную.
– Доброе утро, Верочка!
– Здравствуйте, Юрий Григорьевич. Вам письмо!
Самохвалов взял письмо и скрылся у себя в кабинете.
– Вера, зайдите ко мне! – раздался голос из селектора Калугиной.
– Графин для воды – один! – продолжал читать глава инвентаризационной комиссии.
– Где на нем инвентарный номер? – спросила женщина, взяв графин в руки.
– На дне посмотри, – сказала другая женщина.
И действительно, на дне графина был неряшливо нарисован черный номер. Обстановка в приемной уже напоминала сцену разгрома.
– Вы тут поаккуратней, – строго заметила Верочка и, взяв блокнот и карандаш, зашла к Калугиной.
– Вера, мне бы хотелось с вами поговорить! – испытывая неловкость, сказала Калугина.
– Слушаю вас, Людмила Прокофьевна.
– Да вы сядьте, пожалуйста! Сядьте… – В голосе Калугиной явно звучали какие-то человеческие нотки. И именно поэтому Верочка с недоумением взглянула на Калугину и села. Калугина продолжала мяться: – Я хотела бы с вами проконсультироваться…
– О чем, Людмила Прокофьевна? – Верочка продолжала соблюдать служебную дистанцию. – Хотите о ком-нибудь еще собрать сведения?
– Нет… знаете… как бы это сказать… Ну, словом… что теперь носят?
– В каком смысле? – не поняла секретарша.
– В смысле одежды! – шепотом пояснила Калугина.
– Кто?
– Ну, женщины…
Верочка по-прежнему проявляла редкую несообразительность:
– Какие женщины?
– Те, которые знают, что теперь носят…
– А зачем это вам? – бестактно брякнула Верочка и тут же спохватилась: – Извините…
– Да нет, пожалуйста… – Калугина была в замешательстве и неуклюже соврала: – Ко мне тут приехала родственница из маленького городка…
– Понятно… – Верочка на секунду задумалась, с чего бы начать. – Начнем с обуви. Именно обувь делает женщину женщиной.
– Разве?
– Шузы сейчас в ходу на высоком каблуке, желательно с перепонкой…
– Простите, я не поняла, что такое шузы… – призналась Калугина.
– Обувь, – объяснила Верочка. – Это от английского слова «шууз». Что касается сапог, то сейчас нужны сапоги гармошкой… на каблуке.
– Минутку, – сказала Людмила Прокофьевна, взяла карандаш и принялась записывать. – Не так быстро. Что должно быть гармошкой – каблук или сапог?
– Сапог, – пряча улыбку, объяснила Верочка. – Каблук должен быть высоким. Сколько лет вашей родственнице?
– Тридцать шесть.
– Джины носить уже не стоит…
– Извините, Верочка, а джины – это что такое?
– Людмила Прокофьевна, вы меня удивляете. Джины – это по-нашему джинсы… Платья в моде разные – «миди» и «макси». Ноги у нее красивые?
– Средние, – замялась Калугина и спрятала свои ноги под стол.
– Неудачные ноги лучше прятать под «макси», но для «макси» ваша родственница стара. Остается «миди» – около десяти сантиметров ниже колена.
Калугина старательно записывала.
В кабинет без стука ввалилась комиссия по инвентаризации. Не поздоровавшись и не обратив никакого внимания на людей, комиссия как саранча набросилась на мебель.
– Что это такое? – изумилась Калугина.
– Инвентаризация! – объяснила Верочка.
– Сейф – один! – прочитал по блокноту мужчина в темно-сером халате.
Женщина нашла инвентаризационный номер и бесцеремонно прокричала:
– Номер двести шестьдесят девятый…
– Есть! Теперь стол для заседаний – один! – продолжал мужчина, пометив в блокноте наличие сейфа.
Одна из женщин залезла под стол.
– Три тысячи восемьсот двадцать первый!
– Есть, – пометил в блокноте мужчина.
– Какая бесцеремонность! – сказала Калугина Верочке.
– Пойдемте отсюда в зал заседаний, – предложила Верочка, и директор с секретаршей бежали с поля брани, сопровождаемые выкриками:
– Телефонных аппаратов – три! Письменный прибор – один! Шкаф – один! Занавески – четыре штуки!..
В это время в общем зале появились Новосельцев и Шура. Новосельцев с трудом тащил бронзовую лошадь. С грохотом водрузил ее на свой рабочий стол и в изнеможении опустился на стул.
– Это что такое? – изумилась Ольга Петровна.
– Раньше люди ездили на лошадях, теперь времена изменились, – невесело пошутил Анатолий Ефремович.
Вокруг скульптуры мгновенно столпились сослуживцы.
– Красиво, верно? – Шура была горда покупкой.
– Хороша лошадка, – одобрила Рыжова. – Это кому?
– Вот, гравер написал. – И Шура прочитала: – «Дорогому Юрию Ивановичу Боровских от родного коллектива в день пятидесятилетия»…
А Калугина и Верочка устроились в зале заседаний. Здесь обычно проходили общие собрания и праздничные вечера. Зал был сравнительно небольшой, мест на сто пятьдесят. На сцене стояло в ряд несколько столов. Когда эти столы покрывали красной скатертью, получался один длинный стол для президиума.
Верочка продолжала лекцию.
– Очень важна комбинаторность. Скажем, батник и трузера, это означает брюки, – пояснила Верочка. – Или же однотонный батник с клетчатой расклешенной юбкой.
