Удар наших войск был настолько мощным и согласованным, противник был так ошеломлен им, что не смог организовать отпора. Уже через три часа с начала нашего наступления первый эшелон армии прорвал всю главную полосу обороны противника.
Сравним темпы наступления противника 5 июля с нашими 3 августа. Мы прорвали главную полосу обороны за три часа на глубину 10–12 километров и по фронту 10–12 километров, а противник 5 июля прорвал нашу главную полосу обороны только на отдельных направлениях и углубился не более 8–10 километров за целый день.
…В образовавшуюся брешь пошли передовые танковые бригады 1-й танковой армии. Вслед за ними двинулись главные силы 6-й гвардейской армии, еще более усилив темп наступления.
Ободренный успехом, я принял решение расширить фронт в правую сторону более чем на пятнадцать километров, но, к сожалению, сделал это неудачно. То есть когда еще не была прорвана вся главная полоса обороны, я приказал командиру 22-го гвардейского корпуса генералу Ибянскому ввести из-за правого фланга 71-й гвардейской дивизии 90-ю и ударить по противнику в общем направлении Зыбино, Хотомыжск. Но к сожалению, расширить прорыв не удалось. Пришлось приказать командиру 90-й гвардейской дивизии прикрыться одним полком, а остальными силами во взаимодействии с 71-й гвардейской дивизией продолжать наступать.
Только после того как мы захватили пленного офицера штаба 332-й пехотной дивизии, я узнал причину своей ошибки. На допросе, который вел я лично, пленный майор показал на карте, где у них находилась промежуточная позиция с основной группировкой артиллерии. Я этого не знал! На эту группировку и наткнулась дивизия.
Да, для меня это была горькая пилюля…
…После того как вся первая полоса была прорвана, противник опомнился и перед второй оборонительной полосой стал оказывать нам упорное сопротивление. Чтобы сдержать наше наступление, он цеплялся за каждую рощу, за каждый хутор. Но трудно было остановить войска, охваченные высоким боевым порывом. К тому же на вторую оборонительную полосу всеми силами вышла 1-я танковая армия, а командиры корпусов ввели свои вторые эшелоны.
На всем фронте нашей армии наступление развивалось успешно. Войска действовали умело и слаженно. Очень хорошо помогали нам и артиллерия, и авиация, и танки. Такое дружное, организованное взаимодействие при четком управлении позволило успешно преодолеть сильное сопротивление противника.
В полдень наши войска подошли к Томаровке. 51-я и 52-я гвардейские стрелковые дивизии отчаянно дрались в этом районе и стремились занять ее с ходу, но, к сожалению, этого у них не получилось.
Да, долго не могли мы овладеть Томаровкой. Там было очень много каменных зданий, и противник умело использовал их как укрытие для пулеметов, пушек и танков.
Подошли мы к Томаровке, как я говорил, быстро, 3 августа, и поскольку с ходу туда ворваться не удалось, пришлось нам с командующим 5-й гвардейской армией генералом А. С. Жадовым обойти Томаровку. Мы пошли с запада, а он с востока. Местность там тяжелая — овраги, балки, маленькие речушки с поймами, не пройдешь не проедешь.
Здесь, у Томаровки, произошел неприятный для меня разговор с представителем Ставки Верховного Главнокомандования Маршалом Советского Союза Г. К. Жуковым.
Я должен был ввести танковый корпус под командованием генерала А. Г. Кравченко в полосе наступления 71-й гвардейской стрелковой дивизии и выжидал, когда она пройдет реку Ворсклу, чтобы вслед сразу же ввести этот корпус. В это время ко мне на НП и приехал маршал Жуков. Не успел он сойти с «виллиса», как спросил:
— Ввели танковый корпус?
— Пока нет.
Не дожидаясь моего объяснения, маршал Жуков сказал:
— Такой опытный командарм, а корпуса ввести не можете. Не надо было вам его давать. Введите корпус в полосе первой танковой армии!
По опыту я знал, что в такой ситуации не стоит возражать маршалу, и пошел звонить генералу М. Е. Катукову, хорошему своему другу. Сказал Михаилу Ефимовичу, что маршал Жуков приказал в полосе его армии ввести танковый корпус Кравченко.
В ответ услышал умоляющий голос Катукова:
— Не ломайте вы мои боевые порядки…
— Я бы рад не ломать, да ничем помочь не могу. Мне приказано.
Волнение Катукова я очень хорошо понимал, потому что введение нашего танкового корпуса сразу снизило бы ему темп наступления.
— Сделай что-нибудь, — продолжал просить меня Михаил Ефимович,
— Что же сделать? Ладно, мы сейчас с Кравченко подъедем к тебе.
Приехали. Говорили, говорили, но так ничего и не решили.
С тяжелым настроением вернулся я на свой НП. Здесь командующий бронетанковыми и механизированными войсками армии полковник Липатов доложил мне, что танковый корпус приступил к преодолению заболоченных берегов реки Ворсклы.
— Маршалу Жукову доложил об этом?
— Нет, он в землянке разговаривает по ВЧ с командующими Воронежским и Степным фронтами.
Я, пользуясь тем, что маршал Жуков был занят, вместе с генералом Кравченко поехал к реке Ворскле, где начальник инженерных войск генерал Кулинич доложил мне:
