По трем спичкам судя, самая устойчивая основа в двух и трех измерениях это равнобедренный треугольник. Следовательно на один шанс больше, чем ничто вероятность применения правила и в дальнейшем. По аналогии с вычислением площади квадрата, куба и далее. Как показывает текущая практика, всякий случай повторения – иначе уже успешного, здесь означает алгоритм – от атома, через планету до солнечной системы и.. Чтобы опровергнуть это, традиционно следует найти пример обратный; искать устанешь. Да и к чему, если в ослепительных яловых сапогах – опер Борташевич. Не автор: тут не без своих.
Довлатов вообще уникален: гений, убежденный в собственной посредственности. Человек, не лишенный тщеславия, но не лишенный и желания над ним смеяться. В любовных приключениях у него ас – Шаблинский, а сам он увалень с замашками излишне романтичного подростка. И всюду он смешон, нелеп и неприкаян – значение последнего на совести слова. Все потому что он другой, и оттого неуязвимый. Вокруг это чувствуют и тычут в бессильной злобе патефонными иголками зависти, но он не может злиться в ответ – см. выше. «Один только Марков – человек», да еще, может, Буш, Фред и дама из американского издательства – больше, кажется, его во всю жизнь никто не угощал. Искренне восхищаться ближним до каждой мелочи, вплоть до жеста официанту.. Это вам не «возлюбить», это природное. Они уже здесь, люди, отличающиеся от остальных до совершенной полярности, и всегда, наверное, здесь были, и никуда не денутся. Нет, они не возьмут в руки бразды – к чему, и не будут почивать на лаврах «угадавших мелодию» – мелодия им прозвучит.
Ребята из Междуречья, освоившие эффективную – nota bene, генную инженерию вместе с первой письменностью – они, похоже, и письменность для этого освоили, едва ли могли не понимать, что человек есть симбиоз животного и сознания. Заметим, что младенцев они швыряли в жерло именно быку, хорошо понимая, что с животным можно договориться, а с себе подобными – увольте. Их властелин един, женщина в настроении циклов. Переводчики-иудеи тоже ведь приносят в жертву ягненка, кому подношение такое пристало. Насытить можно и самую кровожадную самку, покуда и у самой милой жизнерадостной старушки.. аппетит будет только расти. Такую накормишь разве только словами.
«Верно, минет изобрели раньше, чем колесо», – чей это голос, что это за глупость и где я.
– В гостях у сказки, не все же к одним только покойникам.
– Мне бы..
– Что?
– М-да. Пожалуй. Физиологических бы радостей, а не способов их достижения.
– Уже лучше. Так что?
– Желать, значит выбирать.
– Итак, искомое все?
– Человечий самец это нецелесообразность, лишь бы со своей, хоть четырежды дурьей башкой на плечах. Интрига за интригу. Неохота играть в хулигана, неохота вообще в кого-то играть, даже если – особенно если, дивиденды очевидны. Хотеть, может, и глупо, а вот не хотеть – вполне себе ничего. Чем калечить игру правилами – тем паче чужой приятности, не лучше ли вообще не играть. При прочих равных – очевидно.
В крышу постучали. Расположив вселенную на полу, и впрямь не получится ее тронуть, но звук – имеет свойство проникать, в то время как трехмерному созданию нетрудно стукнуть пяткой в любом месте. Таково свойство аналогий. Чем бы таким заняться, чтобы ничего не делать.. Думать и болтать. Наблюдать, болтать и думать. Разбираться – с собственной, породой. Учиться, как-никак. Иначе где же с таким сознанием, которому, сколько ни дай, все нипочем, радоваться. Оно, это самое первое лицо единственного числа, не только же, чтобы воевать – готовности к войне не довольно ли, но, чтобы и танцевать – даже на войне. Особенно на войне. Такое вот cui bene: в мире животных, возомнивших себя.
Отчего информация не тоже жизнь – здесь ведь все жизнь. Что мешает тогда предкам, образам предков – или просто образам, вполне благополучно существовать в пространстве приютившей их генетической памяти. Поверить – разве не приютить. А, может, достаточно только узнать, а дальше кто же откажется от понравившегося персонажа: кто в бесконечности не найдет угол для Льва Николаевича – не Толстого, конечно: Мышкина.
Поиск формы: вдох.
«Сайсуха обалденная вещь», – «П» Миша по приходу не выговаривает, разумно опасаясь спецслужб, – «А чем им еще заниматься?», – мысли читает на раз, – «Я вообще полный такой, эротичный. И всеми любимый, но они еще не поняли. Смотри, не залипай, как в прошлый раз».
– Сейчас вспомнил. Отбило тогда вообще всю память, точно в первый раз открыл глаза и мир увидел.
– И как?
– Ну так. Вокруг никого, и небо над головой. Плохо, что не у Маринки на девятом – вышел бы и все дела. Тогда и понял.
– Что?
– Не надо ничего. Нас уже не было, и все было хорошо. Нахрен это все не нужно, она, может, всего только залезает в интересные персонажи и ладно.
– В смысле?
– Я не хочу быть интересным персонажем. Я сам хочу залезать.
– А вдруг не получится?
– Тогда я этого не узнаю. Тогда не все ли равно. То есть, апокриптически выражаясь, получится обязательно. Давай еще, ты на глаз опять прокапывал?
– Ну так.
– Интриган херов.
– Он. То есть я.
