– Эк тебя. Так понимаю сегодня твой фирменный замес. Вера, мой хороший, она для бедных. Духом и умом. Бог это мужчина, глупый романтик идеалист, решивший красотой превозмочь природу. Которая, соответственно, самка и Сатана – обрати внимание, в отличие от него, имя собственное. Как у иудеев, наследников Баала, которые, благо национальность определяется известно как, и жертвоприношением агнец – козлик, педалят, конечно, за женщину: Яхфе, значит красивая. Оттого и правят – животное надежнее слова, а животное, владеющее словом – женщина и есть. Мужчина против нее – не ах. Однако ей, в отличие от него, нравится не подчинять, а подчиняться – нашлось бы только кому. Потому она станет пестовать попов и прочих подонков, но все равно победит. Тогда ей станет скучно и настанет царство божие – того последнего романтика, который не отступится от глупости – потому что своей, или еще от какой-нибудь дури – лишь бы, повторюсь, собственной. Иначе не укладывающейся в парадигму природы. Нецелесообразной. Тупорылой донельзя. Другой. Новой. Таким вот незамысловатым способом из однородной массы чего-то, подверженного единому алгоритму, формируется нечто. С виду просто: возьми миллиард песчинок и попробуй сделать хоть каплю воды. И чтобы получить лучшего производителя, она будет душить, пока не останется один. Которому все равно – у него свои дела. Тот самый – с именем собственным.
– Как-то..
– Обычно. История любви – но любви женщины. Которая есть ни что иное, как выбор самки – и только. Ей хоть ты Афродита лично, она здесь – все.
– Так просто.
– Да. В основе любой самой возвышенной идеи лежит физиология. Часто оболваненная, но.. Потому нам, сальсовым, невероятно повезло: нашу хотя бы перекосило, да и оболванить ломку куда труднее.
– А если ее нарушить? Ты ведь сам говорил, что смерти в нашем привитом понятии нет.
– Это я всего лишь цитировал любого пса. Нарушить – или заменить, это и есть идея бога, недостижимый максимум, ось ординат по которой отчитывается приоритетность размножения. Вида, который использует, а не взаимодействует. При прочих равных зависть навредит – а мы тщеславны: сознание преодолело животное. Пусть превратив вид в дебилов – это не важно, переобуться всегда можно; важна эволюция. Математика штука неоднозначная: возьми колоду карт, выбери наугад одну, после перемешай, и снова наугад. Какова вероятность: один к тридцати шести – меньше не возможно, а все же карт было две. Научитесь, если не слышать, то видеть. Кто такой Иисус?
– Ну, этот, который.. Там, не бог, но сын.. Про..
– В корень, виповый, в корень. Иисус это тот, кому шлюха давала бесплатно. Быть может, не одна. Кормила его при этом. Ноги мыла. За его слово; делаем выводы. Жаль, что вы так беспросветно умны.
– А почему тогда..
– Не вышло? Трудно изучать историю, но попробуем. За два поколения христиане пронизали весь государственный аппарат погрязшей в коррупции империи. Они были честны – оттого, что жизнь объективно прекрасна и по-другому быть не может: была прекрасна в утробе, стала интересней, следовательно имеем алгоритм – будет только лучше. Откуда тогда алчность и обман – только мешают радоваться. И, конечно, они не боялись принуждения – смерть для них лишь сон, после которого приятно проснуться отдохнувшим. Голова у них была своя, твой друг самаритянин – результат личного опыта, а не тот, на кого указал род, поп или мудрец. Доктрина всепрощения по умолчанию – синоним отсутствия греха, так ведь нормальный, то есть счастливый человек не станет издеваться: пойдет на войну или поиграет с охочей подругой в принуждение. Видимо, они не поняли главного: не надо дарить учение, обретенное в муках нероновских амфитеатров, надо им пользоваться: эксплуатируя послушных самых умных. Которые боятся виселицы, и притом много чего умеют. Если паук научился паутине, он не станет учить ей других мух – разве только согласится смазливую муху трахнуть: желания организма не подведут.
– Мику, при всем, ты знаешь, моем, знаешь, уважении. Откуда ты все знаешь?
– Я, товарищ мой, не знаю. Я хочу.
– Обман?
– Форма естественного отбора самки. А женщина может чувствовать себя сколь угодно умной. Мне ни к чему.
– Трагедия?
– Эти возвратно-поступательные движения от боли к наслаждению, так хорошо тебе знакомые по катализатору, здешний инструмент эволюции. Который продлится хоть вечность, покуда и если не найдешь более эффективного способа.
– А если?
– Уже нашел. Диалог. Но для диалога, Лелик, мне нужен кто-то новый – раз. Обладающий новым опытом – два.
– А если?
– Новым, а не продолжением чужой пирамиды в собственной башке.
– Тогда?
– Источником объективного удовольствия – три. А боль я оставлю себе – четыре.
– И это будет?
– Инструментом – пять. Взаимодействия – шесть. Чтобы боль сделать синергией удовольствия – как ремень для нее в постели. Как ее отчаянное желание быть там собственностью, рабыней, игрушкой, куклой и вещью: «чем хуже, тем лучше». Которую используют – право, которое нужно еще заслужить. А после снова восхищаться ею.
– Или?
– Умница: не восхищаться. Интрига навсегда. Эх..
– Что такое?
