Сальсовые знают, что такие видения – не видения вовсе, а самая обыкновенная картина предстоящего, и ничего удивительного. Сальсовые, также, как и «под сальсой» – Мушин термин, не те, кто просто курят. Но те, кто делает это без страха, не оглядываясь на вечную боязнь передоза и сопутствующего ужаса. Сколько пришло, зашло да влезло – исключительно под обстоятельства настроения с непременным уже «наоборот». Таких единицы, но такие мы с ним. Друг друга дополняем до степени наивысшего коллектива: я работаю памятью, а он смехом. Иначе говоря, прогуливаем действительность оба, что немаловажно, ибо, по выражению главного юмориста: «Не так страшна смерть, как работа».
Конечно, она вовсе не страшна – не работа, конечно, Минни, тот вообще мурлычет happy birthday каждое утро, но слова, по большей части, на совести опасливых трезвенников, и приходится довольствоваться блеклыми оттенками смысла. Мы взялись было выдумывать собственный язык, заключенный в одном «правиле сих» – исистосорисик трасахнусулсяся, но не сработало: любимый учитель истории в тот вечер так никого и не потоптал, а потому до поры затею оставили. Сальсовые, это, кроме Мишастого, неоднократно прошедшие через всякий раз новый концентрированный ужас, а потому усвоившие, среди прочего, очевидное: наличие следующего мгновения избавляет от необходимости. Чего-либо. «Жизнь – это жизнь. И ничего кроме», как говорит наш признанный гений. Все мы, немногие, знаем, что, если он и бегает, то лишь стесняясь признаться, что временами наше и вообще общество ему претит. И он охотно жертвует репутацией единственного и неповторимого в силу одного лишь нежелания обидеть – прекрасно понимая, что никто на него и обидеться не может. Но все же.
Михась, он тоже нырял, конечно, ниже всякого дна – туда, где наши страшнейшие кошмары казались ему желанной компанией, но всякий раз понимая – или представляя, что есть одно и то же – для чего в том числе и нырял, происходящее как прежде всего стимул мыслительного процесса. Упражнение для сознания, способ обработки информации и средство взаимодействия. «В агонии думается лучше», – впрочем, слова, если и способны отдаленно передать, то путем аналогии. Воображаем состояние, когда смерть, в любой известной или придуманной нарочно самой жуткой ипостаси, видится навсегда упущенным величайшим счастьем. Добавляем вечность, как единственную данность. Так вот это, сравнительно с проживаемым – не путать с переживаемым, будет «ни о чем».
Это не жалкая инициация по лекалам, где выверенной граммовкой да посредством отработанной процедуры куется послушный винтик пирамиды. Соблюдая меры экономической целесообразности, обтачивается до степени продуктивного довольного инструмента, производителя материальных благ на добровольной службе высшему началу в лице своих чуть более низших представителей. Нет, сальса есть то самое, искомое «как получится»: чистота эксперимента и только. За размышлениями незаметно засыпаю. То ли во сне, то ли сквозь сон слышится: «Мы пошли, Элитный». Юмор у него, спору нет, местами своеобразный. Ты, говорит, рожден быть голубой кровью, но отчего-то даже не голубой.
Просыпаюсь от того, что мама шумит на кухне. Живем мы одни и, в общем-то, счастливо. У меня что-то с физиологией – отсюда и прозвища Микаэла, люблю возвращаться в состояние трезвости, особенно не спеша, чувствуя ее приближение шаг за шагом. До следующего утра мне не нужно, а нужно прочувствовать.. То, о чем не станешь распинаться даже перед самим собой. День пройдет, за ним придут сны – еще одна долгая отдельная история.
Утром мы снова дети. Нам лишь бы игра была занимательна, мы еще не покойники, желающие лишь нагадить друг другу. Михаил не взрослеет, он и увидев очередное воплощение бога, высотою до неба, равнодушно отвернется со словами «не надо оваций». Мы, собственно, тем и держимся, но втихаря и втихомолку: узнай он, кто мы есть на самом деле, порезал бы; нет, хуже – отвернулся. Микуй считает: «раз-два-три – колпак». Начали. «Сальса тем и поучительна, что страшнее смерти. Рутина рождает привычку – превозмогать страх. Давай с ходу вторую». Завариваю я, такая вот почетная функция, но не в силу субординации – наш, он и впрямь безрукий. За четверть века не научился и порядочной плюхи слепить, деятельность – не его.
– Микась, почему люди живут в говне?
– Не почему, а для чего: кому-то надо работать. Может, пока, а, может, навсегда. Подумай, Лешик, если бы они тебе в открытое сердце, в эту рану не наплевали, случилось бы самое страшное: ты был бы, как они. Наверняка бы знал – то, что ты не понимаешь, не существует, ненормально, неверно или неправильно. «Не», одним словом.
– А почему умирают?
– А потому что без смерти не было бы нас. Не хватило бы на всех места. Это наша величайшая удача, что она есть.
– Майк, ты в бога веришь?
