Изображения – тем паче фотографии, чем не дверь с приглашением открыть и войти. Города – чем не экзема на теле. Сначала лишь точки по два-три миллиметра, но вот где-то уже превращаются в линии. Площади. Чем то ответит организм. «Однако», – под сальсой ты сам по себе, точно кот, из восприимчивости разве пожрать – новую дозу, да изредка тот самый пол. Под сальсой во сне – или во сне под сальсой, кто мог назвать жизнь человека несправедливо прелестной. Сестра, мы ведь с тобой говорим, ждет свою историю. С радостью. Впрочем, сейчас скорее с готовностью: они не любят ложь.
Утро февральского дня в болгарской станице недалеко от Эдирне. «А есть ли у природы чувство юмора?» – размышляю, потягивая чай с косяком. Спасибо привычке, опорожнив кишечник загодя. Мои милые, это не ложь, эта такая форма изложения: какой там к черту мост, жалкая картечь и очередная на палке тряпка – такой ерундой здесь занимаются тысячи лет.. С двумя «с», вы правы, ваша образность куда как изящнее. Итак. Мои дорогие Стелла и Рода, не зря же именно сегодня напомнило мне ваши имена. Малютка Стелла, говорят, уже мертва, но только не для меня. Любая коммуникация – это вопрос коммуникации.
Иду. Термос, табак и шмаль. Зажигалка. Настроение. Пожилая немка, притворяющаяся швейцаркой, коллега – вечно строчит что-то в блокноте, встретив на развилке в лучших традициях русской сказки задает сквозь музыку в ушах какой-то вопрос про fear. «I have no fear», – отвечаю кратко: после ужаса страх не страх. Вот и дом англичанина, столь типичного Бритта, что, хоть и в ипостаси пролетария, но Макиавелли перед ним ребенок. Попросил погулять в его отсутствие с собаками и вот приступаю, в первый раз, хотя и после успешной совместной тренировки накануне. Трудность человека, который не врет, в том, что его никто не слушает. Он не пытается лгать, и оттого речь его недостаточно сочна для человеческого уха. И наоборот, подружки услышали все и договоренности выполнили до последней точки. Презрение во взгляде окровавленного бультерьера; да, такой вот монтаж.
– Мы же договорились, – руку убрал.
– Что вы делаете, он же вас усыпит, – будто, чтобы усыпить мою не месту проснувшуюся бесконечно оболваненную.. какое-нибудь очередное слово из разряда «должен», Стелла дает взять себя на поводок.
– Ну и? – Рода никогда не подходит, покуда не нагуляется, а прогулка только началась. Это вам не капусту с волком и козой на тот берег переправлять, тут две бойцовские собаки выясняют отношения с плюшевой шарпеем, на правах любимицы хозяйки вздумавшей править бал. Рози, притом, сука с характером, трижды будет у нее возможность убежать или подчиниться, и она предпочтет умереть. Подобралась компания.
– Мне-то зачем этот головняк? – скоро узнаешь.
Устав препираться возвращаюсь на холм. Десять минут назад, с самокруткой во рту, на ходу постукивая правой в клавиатуру, сонно констатировал рай. Белые красавицы, влюбился в них с первого взгляда, куда-то пронеслись, покуда удаляю в тексте слово «смерть». Явившееся через точку, а потому с большой буквы и явно здесь не к месту. Нет, конечно, если рай, то не без этого, но в столь чудесно устроенном что-то, измазанное страхом слово едва ли передает.. Быть может, рождение; что там за лай. «They quarrel with Rosy», – напутстовал бритт. «В разборки старших, тем более сук, не полезу. И вообще не я с ними иду гулять, а они со мной», – ответствовал на хорошем английском дважды.
Quarrel, .лядь. Английский поучи, придурок из Ланкастера – или из какой там еще дыры, ссориться не значит рвать на части. А вот и снова мои красавицы. Если отбросить приторную показуху жалости тех, кто даже в воображении не способен ее испытать – для нее все, кроме интересов самки, завидное шоу и не более: кто верит их охам и слезам, рискует сделаться рабом. Так вот красивее абсолютно белых окровавленных милах с повадками убийц едва ли что-то встречается. Абзаца за два до этого я-таки понял, что следующий. Для пущей убедительности в нашей компании четвертым из четвероногих был зачем-то оскопленный малютка-кобель. Когда-то и я, послушав женщину, сделал доброе дело. Закончив операцию, ветеринар протянула мне висящий на пальцах пакет с плотоядной ухмылкой: «Вам оставить?»
Не сразу, на четвертый год это пришло. На веранде у Тука вдруг разрыдался в три ручья. Вьетнамцы не мы, у них и названый сын коммуниста, переживший американскую оккупацию и не отрекшийся от отца, уважаемым стариком запросто поплачет в охотку. Как раз – у них там всегда все как раз, в гостях была англоговорящая девушка. Фук показал на небо – они там всегда показывают на небо, и больше не мешал. Чувство вины можно осилить – так тебя научили, боль от того, что сделал с той, кто, быть может, единственная тебя любила.. Это долгая история.
